которым «душеприказчик» (
souffredouleur) императрицы встретился в Меце, упоминается в письме Гримма Екатерине от 1(12) декабря 1790 г., причем в выражениях, которые с учетом последующих событий выглядят пророческими: «Этот человек пришелся мне по сердцу. Однако, если не произойдет чего-то непредвиденного или чрезвычайного, он окажется столь же бесполезным в плане восстановления порядка, как и другие. Дезорганизация королевства достигла такой степени, что я не стал бы гарантировать, что оно не распадется».
Дальше – еще любопытнее. Напомнив Екатерине ее слова о том, что «генерал во главе осьмнадцати тысяч войск с характером и решимостью завоевателя может сделаться, смотря по складу и свойствам своим, или властителем и тираном или избавителем своего Отечества»[407], Гримм пишет: «Один француз мог бы совершить это чудо двадцать раз, сто раз в мгновение ока, но он этого не хочет. Этот француз – сам король»[408].
Прежде чем мы попытаемся установить, что сам Буйе думал о положении дел в его отечестве, два слова о переписке Екатерины и Гримма, дошедшей до нас, кстати, случайно. Императрица, никогда и ни с кем не общавшаяся так свободно, как с Гриммом, не раз требовала от него сожжения ее писем немедленно после их прочтения, но Гримм с его немецким педантизмом хранил их копии в банке, откуда они в свое время благополучно перекочевали в архивы. Получать знаменитую «Литературную корреспонденцию» Екатерина начала с 1766 г., а познакомились они осенью 1773 г., когда Гримм одновременно со своим другом Дидро находился в Петербурге. С этого времени он становится доверенным представителем Екатерины в Европе. Он поет гимны Семирамиде Севера в парижских салонах и на страницах газет, приобретает для нее коллекции фарфора и живописи у разорявшихся или эмигрировавших французских аристократов и даже показывает модному парижскому портному по имени Фаго сделанный Екатериной рисунок комбинезончика, придуманного ею для новорожденного внука Александра (Фаго, начавший изготовлять его в Париже, сделал на нем состояние)[409]. Параллельно Гримм выполняет, нередко втайне от дипломатических представителей Франции и России, деликатные поручения, в том числе политического характера.
Характерный пример: в письме от 20(31) декабря 1790 г. Гримм подтверждает, что курьер Машков (тот самый советник И. М. Симолина) передал ему слова Екатерины: «если злополучная болезнь, опустошающая Францию, распространится на Европу, надо будет поздравить с этим турок, ибо тогда ничто не помешает им завоевать Европу»[410]. Гримм сразу же принимает к исполнению этот важный для императрицы с учетом продолжавшейся русско-турецкой войны тезис, выражаясь современным языком, внешнеполитической пропаганды и вскоре в присущем ему насмешливом, даже ерническом тоне отчитывается, что бросил «этот луч света» на австрийского императора, поздравляя его с восшествием на престол от имени герцога Саксен-Готтского, посланником которого числился[411].
Важно отметить, что наряду с необыкновенно откровенными, разнообразными по сюжетам, но достаточно ординарными по содержанию письмами, отчетами о приобретении картин, предметов искусства сохранилась и опубликована в Сборниках Русского исторического общества та часть корреспонденции, в которой затрагивались деликатные, порой совершенно секретные сюжеты. Такие письма шли не обычным путем, через дипломатических курьеров, а нарочными, эстафетой, на подставные адреса в Гамбурге, Франкфурте, Париже. Екатерине их доставлял тайный курьер, проходящий в переписке под псевдонимом Бахус, или чаще Бахус Глутонович, и имевший, как можно понять, прямой доступ к А. А. Безбородко и прямое отношение к А. В. Храповицкому[412].
По этому каналу в обход официальных инстанций Гримм направлял, в частности, информацию о финансовых проблемах сына Екатерины (от Г. Г. Орлова) Алексея Бобринского, жившего на широкую ногу в Париже. По нему же во второй половине мая императрице поступило письмо Гримма из Парижа от 19(30) апреля 1791 г. Письмо необычное. Оно было отправлено Гриммом всего через месяц после предыдущего (обычно объемистые пакеты отсылались раз в три месяца), и со столь необычными мерами предосторожности, что Екатерина потом шутила, что «ожидала найти в нем секреты 10 или 12 государств». В частности, Гримм, как мы полагаем, использовал широко применявшийся в XVIII веке прием тайной дипломатии, когда одновременно с так называемым подменным официальным письмом отправлялось другое, написанное, как правило, симпатическими чернилами и шифром. В нем и содержалась суть дела.
В открытой части своего послания Гримм сообщает Екатерине, что на днях к нему неожиданно явился генерал-майор Гейман, заместитель генерал-лейтенанта Буйе. Передав Гримму рекомендательное письмо от Буйе, Гейман сказал, что его шеф и он сам хотели бы перейти на русскую военную службу вместе с некоторыми своими офицерами. В этой связи Гримм дает блестящую характеристику Буйе и как бы невзначай приводит такую цитату из высказываний Геймана: «Дайте мне корпус из шести тысяч русских – и если я не восстановлю в стране порядок, велите повесить меня»[413]. Буйе запросил должность генерал-аншефа и 150 тысяч ливров годового жалования[414]. Кроме того, он был намерен привезти в Россию и своего сына (похоже, что младшего, Франсуа).
Гейман, приехавший в Париж под предлогом переговоров в военном министерстве, прямо сказал Гримму: Буйе «находит уже свое место невозможным и отчаивается в спасении Франции. Я знаю, что он слишком предан своей стране, чтобы покинуть свой пост, пока сохраняется малейшая надежда на восстановление порядка»[415]. Гейман ссылался и на стесненные семейные обстоятельства Буйе, содержание которого было уменьшено Национальным собранием до 40 тысяч ливров, что, по его словам, было достаточно «только на один его стол». По словам Геймана, Буйе приглашали в свою службу Испания и Австрия, но он предпочел Россию, считая, что только в этой стране правит настоящая коронованная особа («только там существует царственная голова»)[416].
Гримм настойчиво рекомендовал Екатерине принять Буйе и Геймана в русскую службу, ссылаясь на то, что отношения России с Пруссией и Англией балансировали в то время на грани войны. При этом он по каким-то причинам считал все это дело настолько безотлагательным, что готов был выплатить подъемные и подорожные генералу из тех сумм, которые находились в его распоряжении. Речь не шла о дезертирстве – Гримм особо подчеркнул, что после подавления восстания в Нанси Буйе оговорил право покинуть свой пост в 24 часа, если военным министром не будут немедленно приняты меры по поднятию дисциплины во французской армии.
Французские историки высказывали предположение, что Екатерина намечала использовать Буйе для командования экспедиционным корпусом, который она вместе с Густавом III планировала направить в Нормандию[417]. Версия логичная, с той лишь оговоркой, что перспектива войны с Англией и Пруссией в конце мая – начале июня 1791 г. уже не могла тревожить Екатерину. Как раз в этот период в Петербурге проходили переговоры с представителем английского премьера Питта Фолкнером,
