Мордовцев Д. Исторические романы. - Даниил Лукич Мордовцев

вместе с дядею Елены был душою последней конфедерации, которая заложена была в городе Баре. Когда еще у конфедератов была надежда на избавление Польши от постигших ее бедствий, и когда патриоты ожидали, что каким-нибудь чудом, сверхъестественной силой Речь Посполитая спасется от тяжелой и опасной опеки соседей, Адам Красинский являлся ко всем европейским дворам и напрасно просил помощи своей родине. Его слушали, по-видимому, с сочувствием, но помочь никто не мог и не решался, ибо кто же осмелился бы стать в открытую вражду с такими державами, как Пруссия, Австрия и Россия?.. Теперь, когда даже Станислав-Август увидел всю безысходность своего королевства и в этих обстоятельствах решился прибегнуть за советом ко всей нации, для чего и надумал созвать всенародный сейм, Красинский не оправдывает этой бесполезной меры и говорит, что сейм теперь ни к чему не поведет, что решениями его будут заправлять не истина и не сила убеждений, а сабли прусских, австрийских и русских солдат, а это и золото Сибири.

Рошшуар взяла со стола последний номер «Энциклопедического журнала» и сказала, читая, что там написано:

– Вот что говорит Красинский: «Не надо сейма! Подождем случая. Король согласится на все и все примет. Деньги, обещания, места, угрозы не оставят никого на сейме, кроме людей слабых и подкупных, и мысль о сопротивлении среди сабель и пушек – чистая химера… Нам нужно разумное мужество и не нужно сейма!

– И чем же решили? – спросила Сент-Дельфин.

– Да тем, что в таком отчаянном положении ничего более не оставалось, как прибегнуть к милости соседних государей и других представителей власти. Но к кому прибегать? Наша Франция – увы! – бессильна перед тремя великанами. А великаны не отдадут того, что попало в их суму. Турция? Но Турция, униженная в последнюю войну северным великаном, жаждет мира. Остается Швеция, но там теперь вспыхнула революция, не до чужих дел ей.

– Бедная, бедная родина милой Елены, – с грустным сочувствием взглянула Сент-Дельфин на нашу юную героиню.

– Оставалось умолять о пощаде Пруссию, Австрию и Россию, – продолжала Рошшуар. – И поляки обратились к ним в отчаянном порыве спасти хоть что-нибудь. Но все напрасно. Эти несвоевременные порывы служат только к тому, что прусский король еще решительнее стал добиваться покончить с Польшей.

Рошшуар опять заглянула в журнал и горько улыбнулась.

– Ces gens-la, – презрительно отзывается он о Станиславе-Августе и о прочих представителях Речи Посполитой.

– А о моем дяде! – вспылила маленькая полька. – Ме-chant!

– Что делать, милое дитя! – сочувственно сказала Рошшуар. – Сила… Точно в насмешку на жалобы и мольбы он говорит, что «ces gens-la» заслужили свой позор, и велит своим войскам подвигаться ближе к центру Польши, к ее сердцу, и теперь, когда поляки, протестуя против раздела их территорий, клянутся умереть с оружием в руках, лишь бы не видеть позора отчизны, он, закрываясь презрительным молчанием, пишет в Петербург, что «силой заставит их повиноваться».

Позвонили к ужину, и обе сестры, герцогиня Мортмар, в монашестве Рошшуар, и Сент-Дельфин, вместе с Еленой отправились в столовую.

– Вы отчего сегодня такая печальная, милая Елена? – спросила ее приятельница Шуазель нашу юную польку.

– Нашу бедную Польшу постигло несчастье, – отвечала последняя. – Злые соседи наши, Россия, Пруссия и Австрия разрывают ее, точно вкусный торт на куски.

– А вам что? Вы теперь француженка, а не полька, – сказала Шуазель.

– Нет, я всегда останусь полькой… Рошшуар говорит, что любовь к родине – святая любовь, и я люблю Польшу, и всегда буду ее любить.

С этого времени наша юная героиня все чаще и чаще начинала вспоминать о своей далекой и несчастной родине и вечерние разговоры о Польше с Рошшуар все больше укрепляли в сердце Елены доброе чувство к родине.

Прошло около года. Опять вечером, перед ужином, сестры-монахини Рошшуар и Сент-Дельфин сидели в келье последней. С ними была и Елена. Снова речь зашла о Польше.

– Бедная страна! – говорила старшая сестра. – Недаром Фридрих грозил полякам, что силой заставит их повиноваться. И вот он насилием отнял у бедной страны достойнейшего патриота. Адам Красинский, епископ Каменецкий, о котором я часто говорила, жил в последнее время в одном из округов Силезии. В пределах Польши он опасался оставаться, потому что истинным патриотам менее всего представляла безопасности Польша. Фридрих не забыл того, что говорил и писал о сейме Красинский, предсказывая, что всякого, кто осмелится говорить на сейме в пользу отечества, неминуемо ждет ссылка. Одно письмо Красинского было перехвачено шпионами Фридриха, потому что за польским патриотом постоянно следили прусские ищейки. И вот Фридрих приказал его схватить. В одну из октябрьских ночей дом епископа был окружен отрядом вооруженных людей, которыми начальствовал какой-то гусар в прусском мундире. Гусар, явившись в дом Красинского, перебудил всех и сказал, что он имеет поручение и письмо от одного прусского майора, и когда заметил недоверие и испуг на лице слуги епископа, то, приставив пистолет к его горлу, велел провести себя к господину. Слуга, не испугавшись пистолета, поднял крик, надеясь, что епископ, поняв опасность своего положения, успеет спастись. Но в это время сам епископ вышел на крик, спросил, что там за шум, и тотчас же был схвачен. И вообразите, какая подлость! Отряд, напавший на жилище Красинского и арестовавший его посредством обмана, состоял не из пруссаков и не из русских, а из поляков…

– О, негодяи! – не вытерпела Елена. – Подлые поляки!.. Простите, дорогая мадам, что я нечаянно перебила вас, – обратилась она с извинением к Рошшуар.

– Ничего, дитя мое, – успокоила та и продолжала: – Да, свои поляки – такая деморализация! – и пишут, будто между ними один только казак. Поляки обращались со своим пленником очень жестоко. Пишут, что Красинский едва мог выпросить позволение, когда его уводили из дому, надеть сапоги и довольно легкое платье, и только казак явил себя настолько великодушным, что помог епископу одеться. Красинского посадили на лошадь, и более шести миль он принужден был ехать верхом, пока ему не позволили сесть в карету князя Голицына.

– Русского князя? – спросила Сент-Дельфин.

– Конечно, русского. Слуга бежал за ним, чтобы вручить арестованному хотя небольшую сумму денег – полтораста флоринов. Но гусар отнял эти деньги.

– Каналья! – ворчала под нос себе Елена, вся красная.

– У Красинского захватили также все бумаги, – продолжала Рошшуар, – однако в них не нашли ничего, что могло бы дать повод обвинить его в чем бы то ни было. Пишут, что гусар в прусском мундире, арестовавший епископа, был переодетый русский и действовал по приказанию Бибикова с согласия Фридриха Прусского.

– Понятно, что и карета была русская, – сказала Сент-Дельфин.

– Конечно… Красинского привезли в Варшаву и ввели