Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
Долго еще говорил Авраамий, объясняя Ивану значение небывалого еще на Руси избрания, но тот вдруг загрустил и перестал слушать. Свои мысли и тревоги охватили Ивана, и неожиданно, без всякой связи с разговором, тихо спросил он Авраамия:
– Отче, пошто меня принуждают жениться? Не хочу того яз…
Федор Васильевич усмехнулся и молвил:
– А помнишь, государь, что Илейка-то баил? «Придет пора на пору – сам ступишь девке на ногу?..»
Иван нахмурил брови, и темные глаза его еще более потемнели.
Авраамий, поняв, что происходит в душе Ивана, заговорил сурово и рассудительно. Он знал, что, пока нет у отрока мужских чувств, не прельстишь его женщиной.
– Помысли, Иване, – сказал он, – как могут людие жить, ежели не будет у них продолжения рода? У деда твоего родился отец твой, государь наш. Ты у него родился и стал ныне соправителем отца. Кто же после тобя государством править будет? Ежели не будет продолжения рода твоего, то Москва и Русь другим князьям отойдут. Пошто же отцу твоему и тобе с Шемякою за Москву воевать? Лучше просто отдать все Юрьичам.
– Нет, нет! – сверкнув глазами, воскликнул Иван, но опять поник главой и задумался.
Наступило молчание. Прервал его юный государь.
– Изнемог яз, отче, – сказал он тихо, – хочу опочинуть: Приходи с Федор Васильевичем в другой раз…
Весна этот год ранняя. С пятого апреля, как пришел Федул да теплом подул, так и стоят оттепели да оттепели. Солнце печет, играя на ясном небе. Снег уж местами сошел, но деревья совсем еще голые, даже почки листовые не лопнули, только верба одна распушилась. Ее серебристо-белые мохнатые шарики, слегка покрытые золотисто-желтой пыльцой, глядят с гибких красновато-бурых веточек по-праздничному, напоминая о приближении Вербного воскресенья.
Иван не мог уже усидеть дома и в иные дни по целым часам вместе с Юрием в сопровождении Васюка и двух-трех конников ездил верхом в подмосковные именья. Через села и слободы московского посада, мимо монастырских обителей, окружавших Москву со всех сторон, они скакали в окрестные леса и рощи, иногда же просто катались по улицам и уличкам до Басманной слободы, то наезжали в слободы Кузнецкую, Лужники, Напрудную, Кожевники, Красное село и Гончарную. Видели в Замоскворечье и других местах кабаки знатные, часто смешили их там пьяные, барахтаясь и корячась в грязи. Тут были ремесленники всякого дела, торговцы мелкие, сироты, слуги, и толкалась всякая гунька кабацкая. Один раз они видели даже, как шел совсем голый человек, пропивший с себя все в кабаке. Он то шел, мотаясь из стороны в сторону, будто его ветром бросало, то падал и полз на четвереньках по грязи от талого снега.
Васюк не утерпел, вместе с конниками расхохотался во все горло и, обращаясь к Ивану, еле выговорил:
– Ишь, как баско у него все. Знаешь, государь, как про то в песне поют:
Окарач ползет детинушка,
Как лутошечко гола,
В чем мамаша родила…
В это время пьяный с трудом поднял с земли голову, показывая всей улице лицо, залепленное грязью. Любопытные, обступившие пьяного, хохотали.
– Ха-ха! Здорово! – кричали со всех сторон.
– Умылся к праздничку!
– А ты еще земно поклонись!
– Мырни еще, мырни, стервин сын, ха-ха!..
А пьяный, будто слушаясь зевак и стараясь угодить им, раз за разом по уши окунался лицом в грязь, фыркая и отплевываясь.
Все кругом хохотали, но один из конников, благообразный и суровый мужик, нахмурился и сказал резко:
– Вот такие образа Божия не имут, токмо беса тешат блудным пьянством.
Васюк живо оглянулся на это замечание и перестал смеяться.
– Истинно, Ефимушка, блуд сие, – сказал он, – и горе. Наш брат до того пьет, пока рылом земли не достанет.
– И когда сие деют? – сокрушенно продолжал Ефимушка. – В страшную Седьмицу! В четверток Великой, когда огни святы понесут из храмов божьих!..
– А вить ныне у нас яйца красят и четвергову соль[107] жгут к Пасхе! – воскликнул Юрий. – Возвращаться надо! Чаю, матунька с Ульянушкой и Дуняхой все уж приготовили.
– Так и есть, – подтвердил Васюк, – с утра я видал, мамка Ульяна соль с квасной гущей мешала.
Иван, вспомнив домашние строгости насчет церковного служения и соблюдения всех обычаев и церковных правил, повелел ехать домой.
– Поспешим, – сказал он строго, – дабы не прогневить батюшку.
Подгоняя лошадей, они помчались по улицам посада, сопровождаемые неистовым лаем собак, не выносящих быстрой езды…
У себя, в княжих хоромах, Иван снял шапку и полушубок, стянул с себя валенки, лениво надел сафьяновые сапоги и, заправив в них порты, подпоясал серебряным поясом цветистую шелковую рубаху. Легкая усталость после долгой езды на свежем воздухе приятно разморила его, клонило ко сну. Борясь с дремотой, медленно брел он в трапезную матери по темнеющим сенцам.
Солнце уже село, и последние отсветы зари чуть золотили слюду в окнах. Ни о чем не думая, шел он в сумерках почти на ощупь. Неожиданно на повороте он не столько увидел, сколько угадал прижавшуюся к стене Дарьюшку. Его протянутые вперед руки натолкнулись на теплое, нежное тело, и теплые же ласковые руки обвились вокруг его шеи. Она прижалась грудью к его груди, и, сам не зная, что он делает, Иван крепко сжал в объятьях Дарьюшку и замер.
– Иванушка мой, – чуть слышно выдохнула она ему в ухо из самой глубины груди.
Его охватила дремотная нега, и сразу он утонул в каком-то сладостном сне наяву…
Далеко, где-то в самом конце темных сенцев, блеснула щель отворяемой двери, и сказка вся рассыпалась сразу. Дарьюшка отделилась от него, потонув в темноте. Иван не пошел в трапезную, а, вернувшись в свой покой, лег на пристенную лавку и закрыл глаза. «Что со мной?» – подумал он и невольно улыбнулся от неведомой ранее тихой радости. Он забыл свои разговоры с Данилкой, забыл про всякие загадки, постоянно встававшие перед ним. Все это стало ненужным, и, глубоко вздохнув, он мгновенно и крепко заснул…
Шестнадцатого апреля, на третий день Пасхи, когда Кремль гудел от торжественного праздничного звона во все колокола, снова Москву охватила тревога.
Случилось это после молебна, когда собирались все к завтраку. Иван сидел в трапезной у окна на пристенной скамье, а мамка Ульянушка что-то делала у накрытого уже стола, поджидая князя и княгинь. Веселая, как всегда, она балагурила, но Иван не слушал ее. Сдвинув задумчиво брови, он старался уловить неясные мысли, что с каждым днем более и более овладевали им. Но вот он вдруг ясно и отчетливо услышал слова мамки:
– Братец или сестрица скоро у тобя будет.
Иван вспомнил, что матунька его снова сильно располнела, как это было в Угличе.
В сенцах послышались шаги и разговор. Отец, мать, бабка, Юрий и Андрейка, по-праздничному одетые, весело вошли в трапезную и с шутками стали садиться за стол. Иван оживился среди семейного веселья, да и солнышко так радостно било яркими лучами в слюдяные окна, рисуя на стенах переплеты рам, а с улицы глухо долетал непрерывный торжественный гул колоколов.
– Матушка, – говорил спокойно и не торопясь Василий Васильевич, приняв от Васюка чарку и отхлебывая крепкий мед, – думаю, матушка, замириться со всеми. Лучше пусть все они, удельны-то, докончанья со мной заключат, дабы меж собой против меня их не заключили.
Бабка слушает его с улыбкой.
– Истинно так, сыночек дорогой, – говорит она, – истинно так! А побьешь проклятого Шемяку – можно и других к рукам прибрать. Легче их прибрать-то будет.
Василий Васильевич, усмехнувшись, поднял чарку с медом и молвил:
– За твое здоровье, Марьюшка, дай Бог те благополучно…
– Ништо, – засмеялась Софья Витовтовна, – кажный год благополучно. Хранит нас Господь. Не останемся мы без роду-племени.
В дверях появился Константин Иванович, бледный и взволнованный.
– Ты што? – тревожно обратилась к нему бабка.
– Вестник, государыня, – испуганным голосом ответил дворецкий и спросил, взглянув на Василия Васильевича, – как государь прикажет: пущать аль нет?
– Зови! – нетерпеливо крикнул великий князь.
Вошел молодой конник из боярских детей и, перекрестившись на образа, низко поклонился всему княжому семейству.
– Будьте здравы, государи и государыни! – сказал он и продолжал: – Шемяка окаянный, преступив крестное целованье и проклятые на собя грамоты, пришел к Костроме с великой силой в самый Велик день…
– Гад, змея подколодная, – проворчала бабка. – Правду сказывал отец Мартемьян – токмо смерть его смирит.
Иван же замер весь, в груди его похолодело.
– Сказывай дале! – крикнул Василий Васильевич вестнику, почтительно замолчавшему при первых словах Софьи Витовтовны.
– Много бился он под Костромой, – продолжал конник, – но ништо же не успел…
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 167
