Сигизмунд поцеловал Елене руку и сладким тоном сказал:
— Мой брат, Царство ему Небесное, не жаловал тебя, королева, ни цветами, ни землями, потому прими от меня в знак нашей родственной дружбы и памяти о твоём супруге город Бреславль и воеводство при нём. Грамота на дарение тебе будет вручена завтра.
— Спасибо, принц, — сухо ответила Елена, словно забыв, что перед нею великий князь литовский.
Сигизмунд этого укола его самолюбию не забыл. К тому же, делая этот дар, он руководствовался не сердечной добротой, а корыстью. Он дал понять Елене, что отныне ей нет нужды пребывать как в Вильно, так и в Кракове. Какое‑то время после кончины брата Сигизмунд лелеял мысль о сватовстве к Елене. Но оказалось, что он не смог преодолеть неприязнь к женщине, исповедующей чуждую ему веру. К тому же он знал о её любви к князю Ромодановскому. Всё это взвесив, принц и великий князь решил отослать вдовствующую королеву в Бреславль. Он довольно твердо сказал после «укола» Елены:
— Ты, государыня, поезжай в свой город днями. Там есть замок, есть приличный дворец. Но о Могилёве ты забудь.
— Не беспокойся, принц. Бреславль мне угоден.
Елена оставалась скупой на благодарность и вновь не соизволила произнести новый титул Сигизмунда. Да и не за что было благодарить. Елена знала, что Бреславль находится постоянно под прицелом арбалетов ливонских рыцарей, они давно жаждут овладеть им и, может быть, ей придётся оборонять древний славянский город от ворогов.
На том Сигизмунд и Елена расстались. Великий князь спешил к державным заботам и утонул в делах. Ещё не высохло вино на усах во время пирования по случаю приобретения великокняжеского престола, как Сигизмунд принялся готовиться к войне. Теперь ему надо было побудить раду к тому, чтобы она приняла решение о возобновлении войны с Русским государством, и Сигизмунд добился своего. По этой тропе гетманы повели малочисленный литовский народ на убой и делали это в царствование Сигизмунда с завидным постоянством.
Глава тридцать вторая. «ИЗ ЛЮБВИ К СЕСТРЕ»
Осень одевала в багрянец леса и рощи. Уже опустели нивы, зеленели озими. Под лучами бабьего лета плавали паутинки, серебряными нитями украшая кустарники на опушках рощ. Когда гонцы Елены были уже вблизи Москвы, они увидели два клина улетающих журавлей.
— Смотри‑ка, Карпуша, журавушки отлетают к теплу. С ними и лето отбывает, — сказал ехавший впереди Глеб.
— Да, брат, осень пришла на двор, а мы всё ещё в пути, — отозвался Карп и продолжал уже о наболевшем: — Нам бы сейчас в Москву попасть. Успеем ли, как ворота закрывать будут?
— Коней надо погонять, а они устали до немочи, — заметил Глеб. — Да ничего, у нас государево дело. Нам и ночью откроют ворота в Кремль.
— Ну коль так, завтра с утра и к государю явимся, — согласился Карп.
Гонцы продолжали путь медленным шагом, щадя измученных коней. Они знали, что за оставшиеся полсуток пути до Москвы ничто в мире не изменится. Но подобное мнение у них появилось от усталости. За плечами у них было более полутора тысяч вёрст. Им пришлось вплавь спасаться через реки, уходя от погони польских воинов, прятаться в лесах от гулящих ордынских ватажек. Теперь они напрягали последние силы, чтобы выполнить волю своей государыни и донести весть о кончине её супруга, короля Александра.
К Калужской заставе Глеб и Карп прибыли в полночь. Подъезжая к воротам, они думали, что не дозовутся сонных стражей. Ан нет, у ворот близ костра сидели несколько ратников и, похоже, кого‑то ждали. Да, было чему удивиться, когда к подъезжающим Глебу и Карпу подошёл десятский в кафтане, какие носили великокняжеские рынды.
— Откуда, путники дальние?
— Из польских земель мы путь держим, государево дело у нас, — ответил Глеб.
— Я десятский Кирилл. Отвечайте, кто вас послал?
— Государыня Елена Ивановна и князь Илья Ромодановский.
— Сколько дён в пути? — допрашивал десятский.
— Мы им счёт потеряли, — ответил Глеб.
— Двадцать первый, — отозвался Карп. — Ноне кончается и он.
— Эко, право! — воскликнул десятский. — Вещание‑то доброго человека Ангелова правдой обернулось. Знаете такого?
— Как не знать побывальщика, — ответил Глеб.
— Теперь всё верно. Кто побойчее, говорил Микола, тот Глеб, а потише — Карп.
— Так и есть: я — Глеб, он — Карп.
— Ну, братцы, бежим в Кремль! — весело заявил Кирилл. — Вас там ждут не дождутся. — И он побежал к воротам, крикнув воинам: — За мной!
В Кремле и впрямь ждали гонцов из Польши. Ещё и не смеркалось, когда в государевы палаты пришёл добрый человек Микола Ангелов. Он в великокняжеских покоях бывал часто, и для него всегда были открыты двери. В час прихода Миколы великий князь Василий с супругой, княгиней Соломонией, сидели за вечерней трапезой. Дворецкий Иван Мансуров привёл Миколу в Столовую избу.
— Батюшка–государь, я привёл доброго человека. Говорит, что у него какие‑то важные вести.
Ангелов выглядывал из‑за плеча Мансурова.
— Ты хороший человек, Микола, но до утра не мог подождать со своими вестями? — спросил Василий.
— Нет, батюшка–государь Василий Иванович, их и на час нельзя отложить.
— Ну говори, коль так. Никто тебе не мешает.
— Ноне на вечерне стоял я в храме Успения у иконы Николая Чудотворца. И снизошёл ко мне Дух, и услышал я его глас: «Сын Божий, Микола, иди сегодня же к государю и скажи, что к нему летят вести, да в полночь и прибудут».
— И что же, Дух сказал тебе, откуда вести?
— Сказал, батюшка–государь: от твоей сестры Елены.
Великий князь Василий не подверг сомнению сказанное Миколой. Последние дни его томило предчувствие каких‑то перемен в жизни. Он и с Соломонией о том поделился. И вот предчувствие сбывалось, потому как вещаниям Миколы Ангелова князь Василий давно верил. И, слава Богу, провидец, добрый человек Микола, всегда нёс правду. Василий спросил Ангелова:
— И ты знаешь суть вестей?
— Нет, Николай Чудотворец не донёс до меня суть, но вижу я, что за случившимся в Польше последуют большие перемены в ближнем нашем мире.
— И что же ты посоветуешь?
— Одно: дождаться вестников. А чтобы ожидание не показалось долгим, поведаю тебе, государь, о том, что должно знать каждому монарху.
— Так ли, добрый человек? То, что мне должно знать, как государю российскому, я ведаю с детства.
— Не говори так, батюшка–государь. Я помню, как ты возрастал. Тебе некогда было заглянуть в святцы, а уж о событиях в глубине веков и говорить нечего. Но тебе надо знать истоки русской народности, начало государства российского. Да не погнушайся моей речью и послушай, что удалось мне почерпнуть из устной мудрости народной.
— А вот тут, Микола Ангелов, я пойду тебе встречь, — азартно сверкая глазами, заявил великий князь. — Глубокую благодарность я выражаю своей матушке Софье Фоминишне за то, что она всю минувшую историю Руси знала назубок и донесла всё до меня, как если бы жила в ту пору.
— Прости, государь. Я того не знал за Софьей Фоминишной. — Ангелов поклонился государю и, увидев скамью, обитую бархатом, сел на неё. — Потому вместе с тобой благодарю твою матушку, что она донесла до тебя старину. Скажу одно: она питалась наукой своего прапрапредка императора Константина Багрянородного, который сочинил труд по истории Киевской Руси.
— Всё истинно так. Матушка о том мне поясняла. Она же знала деяния всех великих князей близкого нам времени. Многих, от Ивана Калиты, она называла собирателями русской земли. Да вещала… — Князь подошёл к Миколе, сел рядом и начал говорить шёпотом: — Да вещала о том, что на мне прервётся род собирателей Рюрикова корня. Как она меня озадачила! С чего бы это?
Великий князь посмотрел на Соломонию, сидевшую далеко от него и вышивавшую парсуну [30] шёлковой и золотой нитями. Это была самая красивая россиянка из пятисот невест, из которых Василий выбрал единственную. Он продолжал шептать:
— Всем взяла Соломония, и красой, и нравом, только вот второй год в супружестве, а никак не понесёт. Кто виноват? Знает ли о том Господь Бог? А может быть, ты знаешь, добрый человек? Ну, скажи, скажи!
— Рано о том стенать, государь–батюшка, — как‑то очень строго ответил Микола. — У тебя вся жизнь впереди.
— Верно, верно, — опомнился Василий, устыдясь своего откровения, как всплеска в омуте.
Этому всплеску всё-таки была причина. Он перед тем вспомнил о сестре Елене и о том, что после десяти лет супружества она была бездетна. Почему? Василий не спросил у Ангелова о том, дабы не иметь полного срама, и задал вопрос, на который получил бы ответ:
