class="p1">Иуда протянул ручищу.
– Будь здоров, Филипп, – сказал он. – До сих пор ты был ничтожеством, жил ты или нет – земля того не ведала. Таким же ничтожеством был и я до того самого дня, пока не вступил в братство. Я уже не тот Иуда – рыжебородый кузнец, который трудился, как скотина, только для того, чтобы прокормить эти вот ножищи, брюхо и башку с безобразной рожей. Я тружусь для достижения великой цели. Слышишь? Великой цели. А тот, кто трудится для достижения великой цели, даже самый ничтожный, становится великим. Понял? Ничего больше я тебе не скажу. Будь здоров!
С этими словами Иуда ударил ослика и поспешно двинулся в сторону пустыни.
Филипп остался один. Он уперся подбородком о пастушеский посох и смотрел вслед Иуде, пока тот не свернул со скалы и не пропал из виду.
«А ведь правду говорит этот рыжебородый, – подумал он, – святую правду. Казалось бы, высокопарные слова, ну и что из этого? На словах бывает все прекрасно, а вот на деле… Так что поразмысли хорошенько, Филипп, подумай и о своих овцах. Пораскинь мозгами, прежде чем дело делать. Ну, что ж, поживем – увидим».
Он снова закинул за спину посох, услышал позвякивание колокольчиков на шеях у коз и овец и, насвистывая, направился к ним.
Между тем работники Зеведея развели огонь и поставили вариться уху, вскипятив воду и бросив туда водящуюся среди камней рыбешку, моллюсков, морских ежей и поросший водорослями камень, чтобы стряпня пахла морем. Спустя некоторое время нужно было добавить еще лещей и барабулек – разве хватило бы им одной только мелководной рыбешки и моллюсков! Рыбаки собрались все вместе, уселись вокруг огня на корточках в ожидании, когда они смогут утолить голод, и вели тихую беседу. Старый рыбак наклонился и тайком сказал соседу:
– А хорошую взбучку задал ему кузнец. Погоди-ка, придет день, и бедняки окажутся наверху, а богатеи – на самом дне. Вот тогда-то и наступит справедливость.
– Думаешь, так когда-нибудь будет, товарищ? – спросил рыбак, с самого детства тощий от голода. – Думаешь, когда-нибудь так взаправду будет в этом мире?
– Бог-то есть? Есть, – возразил старик. – Он справедлив? А разве Бог может не быть справедливым? Справедлив. Значит, так будет! Нужно только потерпеть, сынок, потерпеть.
– Эй, что вы там шепчетесь? – крикнул почтенный Зеведей, который вскинулся, словно ужаленный, уловив краем уха обрывок разговора. – Занимайтесь лучше делом, а Бога оставьте в покое, Он и сам знает, что Ему делать. Поглядите-ка на них!
Все сразу же замолчали. Старик встал, взял деревянный черпак и помешал стряпню.
IX
В тот самый час, когда работники почтенного Зеведея вытаскивали сети, а на озеро опускалось невинное, словно только что вышедшее из рук Божьих, утро, Сын Марии шел по дороге вместе с Иаковом, старшим сыном Зеведеевым. Они уже оставили позади Магдалу, время от времени останавливаясь утешить женщин, оплакивавших зерно, и шли дальше, ведя разговор. Иаков тоже провел ночь в Магдале: его застигла гроза, и он остался на ночлег у одного из друзей, а перед самым рассветом поднялся и отправился в путь.
Шлепая по грязи в голубой полутьме, Иаков спешил добраться поскорее до Геннисаретского озера. Горечь от всего увиденного в Назарете уже начала униматься, оседать внутри него, а распятый Зилот стал далеким воспоминанием. Мысли его снова обратились к рыбачьим челнам, работникам и повседневным хлопотам. Он перепрыгивал через вырытые дождем ямы, над головой у него смеялось небо, смеялись и плакали деревья, с которых ниспадали долу капли дождя, просыпались птицы, радость Божья. Но когда уже рассвело, Иаков увидел опустошенные потопом тока и несущиеся по дороге в потоках воды пшеничные и ячменные зерна. Первые земледельцы уже высыпали на поля вместе со своими женами и подняли плач… И вдруг на опустошенном току он увидел склонившегося возле двух старушек Сына Марии.
Иаков сжал в руке посох и выругался. В памяти у него сразу же снова возникли крест, распятый, Назарет. И вот теперь распинатель оплакивает вместе с женщинами зерно! Грубой и жестокосердной была душа Иакова. Он унаследовал все черты отца – был резким, раздражительным, безжалостным – и совсем не походил ни на свою мать Саломею, святую женщину, ни на кроткого брата Иоанна. Сжав в руке посох, разгневанный Иаков двинулся к току.
Сын Марии как раз собирался снова отправиться в путь. По щекам его еще струились слезы. Старухи держали юношу за руки и целовали, не желая отпускать. Разве мог кто-нибудь еще найти такое доброе слово для их утешения, как этот неизвестный путник?
– Не плачьте, матушки, не плачьте. Я еще вернусь, – говорил он, мягко высвобождая руки из старушечьих ладоней.
Ярость Иакова куда-то исчезла, и он застыл в изумлении. Глаза распинателя сияли, полные слез, смотря то вверх, на восторженное розовое небо, то вниз, на землю и людей, которые, скорчившись, копошились в грязи и рыдали.
«И это распинатель? Он ли это? Лицо его сияет, словно у пророка Ильи», – прошептал Иаков и отступил в смятении. Сын Марии как раз вышел с тока, увидел Иакова, узнал его и приветствовал, прижимая ладонь к груди.
– Куда путь держишь, Сыне Марии? – спросил сын Зеведея голосом, который звучал уже мягко, и не дожидаясь ответа предложил: – Пошли вместе, дорога ведь дальняя, и лучше идти вдвоем.
«Дорога дальняя, и лучше идти одному», – подумал Сын Марии, но не сказал этого.
– Пошли, – ответил он и отправился вместе с Иаковом по мощеной дороге на Капернаум.
Некоторое время шли молча. Повсюду на токах вновь и вновь раздавался женский плач, старики, опершись о посохи, смотрели, как вода уносит зерно, а мужчины, неподвижно стоявшие с мрачными лицами посреди убранного и опустошенного поля, либо молчали, либо ругались. Сын Марии сказал со вздохом:
– О, если бы один человек мог умереть от голода, спасая от голодной смерти весь народ!
Иаков глянул на него, лукаво прищурив глаз:
– А если бы ты мог стать зерном, чтобы народ съел тебя и тем самым спасся от голодной смерти, ты бы это сделал?
– Да кто же бы не сделал этого? – удивленно спросил Сын Марии.
В ястребиных глазах и на толстых, обвислых губах Иакова заиграла насмешка:
– Я!
Сын Марии замолчал. Его спутник обиделся.
– Мне-то за что пропадать? – проворчал он. – Если Бог наслал потоп, разве я тому виной?
И Иаков со злостью посмотрел на небо.
– Зачем Бог вообще сделал это? В чем провинился перед ним народ? Не понимаю. А ты понимаешь, Сыне Марии?
– Не спрашивай,
