ты на своей шкуре убедился, что ни одного такого человека там нет», – ответил он.
«Тогда мы могли бы их сохранить, – сказал я. – У меня крепкая спина. Я не настолько беден, чтобы продавать горшки и сковородки, которые принадлежали моим бедным бабушкам тысячу лет назад. Я все спланировал в поезде, когда ехал обратно». (Неправда, ничего я не планировал.) «Я хотел устроиться на железную дорогу и оставить наше открытие здесь, возвращаться к нему, когда будут перерывы в работе. Теперь я думаю о нем даже больше, чем до поездки в Вашингтон. А потом, когда выставка закончится и сотрудники Смитсоновского института вернутся, они непременно приедут сюда. Я достаточно узнал от них, чтобы продолжить работу самостоятельно».
Блейк напомнил, что мне нужно пробиваться в жизни и что я хотел учиться. «Эти деньги прямо сейчас лежат в банке на твое имя, и ты оплатишь ими учебу. Ты не будешь чернорабочим, как я. Когда получишь диплом, тогда и разделишь их со мной».
«Ты думаешь, я притронусь к этим деньгам? – Я впервые взглянул ему прямо в лицо. – Не больше, чем если бы это была воровская добыча. Ты устроил продажу. Получи от нее выгоду, какую сможешь. Я только одно хочу спросить: ты хоть раз подумал, что я копаю эти вещи ради того, чтобы их продать?»
Родни объяснил, что знал, как я дорожу этими вещами и горжусь ими, но всегда полагал, что я тоже планирую их «реализовать», как и он, и что в конце концов речь пойдет о деньгах. «Иначе не бывает», – добавил он.
«Если бы тот симпатичный молодой француз, с которым я познакомился, приехал сюда со мной и предложил четыре миллиона вместо четырех тысяч, я бы отказался. Я даже не задумывался о деньгах, когда речь шла об этой месе и ее народе. Это что-то такое, что чудом сохранилось веками и было передано тебе и мне – двум бедным скотоводам, грубым и невежественным, но я думал, что мы в достаточной степени мужчины, чтобы оправдать доверие. Я бы скорее продал собственную бабушку, чем Мать Еву, – я бы скорее продал любую живую женщину».
«Побереги слезы, – мрачно сказал Родди. – Она отказалась отсюда уходить. Она свалилась на дно Черного каньона и утащила с собой лучшую мулицу Хука. Для Евы пришлось специально делать широкий ящик, Дженни шла на пару дюймов дальше от стены каньона, и они оказались лишними».
Этот мучительный разговор длился часами. Я расхаживал по кухне, пытаясь объяснить Блейку, какую ценность имели для меня наши находки. К несчастью, мне это удалось. Он сидел, склонившись на скамье, упираясь локтями в стол и заслоняя глаза от лампы ладонями.
«Нет смысла продолжать, – сказал он наконец. – То, что ты говоришь, для меня слишком сложно, но, кажется, я тебя понимаю. Ты бы раньше рассказал мне про свою любовь к родине. Я не знал, что для тебя эти вещи чем-то отличаются от любой другой находки: золотой жилы или месторождения бирюзы».
«Полагаю, ты и мой дневник отдал ему заодно?»
«Нет, – голос Блейка стал еще мрачнее, – он в Орлином Гнезде, где ты его спрятал. Это твоя личная собственность. Я считал, что у меня есть какая-то доля в наших находках – ты всегда так говорил. Но теперь я вижу, что работал на тебя как наемный рабочий и, пока тебя не было, продал твое имущество».
Я снова повторил, что это не мое и не его. Он достал что-то из кармана фланелевой рубашки и положил на стол. Я увидел сберегательную книжку с моим именем на желтой обложке.
«Можешь оставить ее себе, – сказал я. – Я никогда не притронусь к ней. У тебя не было права класть деньги на мое имя. Жители города сердятся из-за денег, и это восстановит их против меня».
«Нет, не восстановит. Неужели ты не веришь, что я могу это уладить?»
«Я не знаю, чему верить, Блейк. Когда речь о тебе, я не знаю, где стою».
Он встал и начал надевать куртку. «А то, что я хотел как лучше, это не считается?» – спросил он, глядя в сторону и просовывая руку в рукав.
«В наших личных делах – считалось бы, – ответил я. – Если бы ты проиграл мои деньги в азартные игры или отбил у меня девушку, мы могли бы подраться и, возможно, снова помириться. Но это совсем другое».
«Понятно. Яснее некуда». Он тихо ходил по хижине, продолжая говорить. Снял с гвоздя старый вещмешок, открыл сундук и достал кое-какое белье, носки, одну-две рубашки. Сложил вещи в мешок, перекинул его через одно плечо, а холщовую флягу – через другое. Я не проронил ни слова, наблюдая за его сборами. Он подошел к шкафчику над плитой, положил в карман несколько плиток шоколада, затем трубку и кисет с табаком. Наконец я сказал, что он свернет себе шею, если попытается спуститься по тропе в темноте.
«Я не по тропе спускаюсь, – отрезал он. – Я пойду коротким путем. Моя лошадь пасется в Коровьем каньоне».
«Я заметил, что вода в реке сейчас стоит высоко. Переправа опасна», – заметил я.
«Я перебирался этим путем несколько дней назад. Удивляюсь, что ты используешь такие банальные выражения! – язвительно сказал он. – „Переправа опасна“ – так пишут на указателях по всему миру!» Он вышел из хижины, не оглядываясь. Я последовал за ним к V-образному разрыву в скальном краю, едва шире человеческого тела, где скрепленные цепями стволы деревьев служили шаткой лестницей, ведущей вниз по лику утеса. Я хотел возразить, но смог только придраться.
«Ты зацепишься мешком за сучья и свернешь себе шею».
«Это моя забота».
Мои глаза уже привыкли к темноте, и я отчетливо видел Блейка – упрямый изгиб ссутуленных плеч, который я замечал, когда он только появился в Парди и беспробудно пил. У меня так и чесались руки удержать его, но что-то не давало, парализуя волю. Он шагнул вниз и поставил ногу на первую развилку. Остановился на мгновение, поправил рюкзак, застегнул куртку до подбородка и плотнее надвинул шляпу. В каньоне всегда дул ночной ветер. Блейк крепко схватился за ствол руками. «Ну что ж, – сказал он с мрачной бодростью, – удачи! И я рад, что это ты так поступаешь со мной, Том, а не я – с тобой».
Его голова исчезла за краем. Я слышал, как дерево скрипит под его тяжелым телом и как тихо гремят цепи, скрепляющие бревна. Я лег на уступ и стал слушать. Я долго слышал, как он спускается, и эти звуки были для меня утешительны, хоть я того
