заснуть снова.
– Может, выключим свет, как ты считаешь? – говорю я самым вежливым тоном, на который способен.
– Давай сначала покурим, – предлагает она. – А потом будем спать дальше. Принеси нам сигареты и пепельницу, ладно? Выкурим по штучке.
– Давай лучше спать, – предлагаю я. – Ты посмотри, сколько времени. – Приемник с часами стоит прямо у кровати. И ей, и мне видно, что он показывает три тридцать.
– Да брось ты, – говорит Айрис. – После всего этого мне надо покурить.
Я вылезаю из постели, иду за сигаретами и пепельницей. Мне приходится зайти в комнату с телефоном, но я его не трогаю. Я не хочу даже смотреть на телефон, но все равно смотрю, конечно. Трубка так и лежит на столе рядом.
Я забираюсь обратно в постель и ставлю пепельницу между нами, на одеяло. Раскуриваю сигарету, отдаю жене, потом закуриваю сам.
Она пытается вспомнить, что ей снилось, когда зазвонил телефон.
– Кажется, вот-вот вспомню, но до конца никак не могу. Что-то про… нет, сейчас уже не знаю, про что. То есть не уверена. Нет, не помню, – наконец говорит она. – Черт бы побрал эту женщину с ее звонком. «Бад», – говорит она. – Врезать бы ей как следует. – Она тушит сигарету и немедленно закуривает другую, выпускает дым и рассеянно обводит глазами комод и занавески на окне. Ее распущенные волосы лежат на плечах. Она стряхивает пепел в пепельницу и останавливает взгляд в изножье кровати, стараясь вспомнить.
Но мне, говоря откровенно, все равно, что ей снилось. Я хочу снова заснуть, вот и все. Я выкуриваю свою сигарету, тушу ее и жду, пока докурит Айрис. Лежу неподвижно и молчу.
Кое в чем Айрис похожа на мою первую жену: ей тоже иногда снятся страшные сны. Ночью она мечется в кровати, а утром просыпается вся в поту, в прилипшей к телу рубашке. Так же, как и моя бывшая, она любит рассказывать мне свои сны во всех подробностях и рассуждать потом, что они означают или предвещают. Моя первая жена по ночам скидывала с себя одеяло и вскрикивала во сне, словно ее душили. Однажды ей приснилось что-то особенно жуткое, и она ударила меня кулаком по уху. Я спал крепко, без сновидений, но отмахнулся в темноте и попал ей в лоб. Потом мы завопили: лежали и вопили оба разом. Мы сделали друг другу больно, но главное – здорово перепугались. Мы совершенно не понимали, что случилось, пока я не включил лампу, – только тогда мы во всем разобрались. После мы даже шутили – мол, подрались во сне. Но потом стало происходить так много другого, гораздо более серьезного, что нам захотелось забыть об этой ночи. Мы больше никогда о ней не вспоминали, даже когда старались уязвить друг друга.
Однажды ночью я проснулся и услышал, как Айрис скрипит во сне зубами. Это был такой странный звук – прямо у меня над ухом, из-за него я и проснулся. Я потряс ее за плечо, и она смолкла. Наутро она сказала мне, что ей приснился очень плохой сон, но этим и ограничилась. Я не допрашивал ее насчет подробностей. Если уж честно, я и не рвался узнать, что там было такого плохого, о чем она даже рассказывать не хотела. Когда я сказал ей, что она скрипела зубами во сне, она нахмурилась и ответила, что с этим придется что-то делать. В тот же вечер она принесла домой специальное приспособление под названием «ночной страж» – его полагалось вставлять в рот, когда ложишься спать. Надо же принимать меры, сказала она. Нельзя и дальше скрипеть зубами, так их скоро и вовсе не останется. И она спала с этой штукой во рту с неделю или около того, а потом бросила. Сказала, что она неудобная, и вообще, не очень-то это приятно выглядит со стороны. Кто захочет целовать женщину, если у нее во рту такая штука, сказала она. В этом, пожалуй, был резон.
В другой раз я проснулся, потому что она гладила меня по щеке и называла Эрлом. Я взял ее за руку и сжал ей пальцы. «Что такое? – спросил я. – Что с тобой, милая?» Но вместо ответа она просто отодвинулась назад, вздохнула и снова замерла. На следующее утро, когда я спросил, что ей приснилось этой ночью, она заявила, что не видела никаких снов.
«А кто тогда Эрл? – спросил я. – Кто этот Эрл, с которым ты разговаривала во сне?» Она тогда покраснела и сказала, что не знает ни одного Эрла, да и не знала никогда.
Лампа еще горит, и, поскольку я не знаю, о чем еще думать, я думаю о снятой с телефона трубке. Надо бы повесить ее и выдернуть шнур. А после можно будет подумать и о том, чтобы еще поспать.
– Схожу разберусь с телефоном, – говорю я. – А потом давай еще поспим.
Айрис стряхивает пепел и говорит:
– Уж теперь-то не забудь его отключить.
Я снова встаю и иду в другую комнату, открываю дверь и зажигаю свет. Трубка так и лежит на столе. Я подношу ее к уху, рассчитывая услышать ровный гудок. Но я ничего не слышу, даже гудка.
– Алло, – невольно вырывается у меня.
– Бад! Ну наконец-то, – говорит женщина.
Я вешаю трубку, наклоняюсь и выдергиваю шнур из розетки раньше, чем телефон успевает зазвонить опять. Для меня это что-то новенькое. Странная история с этой женщиной и этим ее загадочным Бадом. Я не знаю, как рассказать обо всем Айрис, потому что это приведет только к новым разговорам и обсуждениям. Так что я решаю пока ничего не говорить. Может, расскажу что-нибудь за завтраком.
Вернувшись в спальню, я вижу, что она закурила еще одну сигарету. Еще я вижу, что уже почти четыре утра. Это начинает меня беспокоить. Если сейчас четыре утра, значит скоро будет пять, потом шесть, потом полседьмого, а потом пора будет вставать на работу. Я ложусь обратно, закрываю глаза и решаю досчитать до шестидесяти, медленно, прежде чем снова сказать что-нибудь насчет лампы.
– Я начинаю вспоминать, – говорит Айрис. – Все понемножку проясняется. Хочешь расскажу, Джек?
Я перестаю считать, открываю глаза, сажусь. В спальне полно дыма. Я тоже закуриваю. Почему бы и нет? Пропади оно все пропадом.
– Мне снилась вечеринка, – говорит она.
– А я где был? – Обычно, не знаю почему, меня не бывает в ее снах. Я на это слегка обижаюсь, но ей не говорю. Мои ноги снова торчат из-под одеяла. Я прячу их, опираюсь на локоть и стряхиваю пепел в пепельницу. –
