часто это у тебя бывает? Мне страшно, правда. – Она все еще держит меня за руку. Но ее пальцы сдвинулись на запястье, где бьется пульс. Теперь она сжимает мою руку в этом месте.
– Не сказал, потому что не хотел пугать, – говорю я. – Но иногда это бывает. Например, на прошлой неделе. Причем и повода-то особенного обычно не бывает. Сижу, например, в кресле с газетой. Или за рулем, или иду с тележкой в магазине. Не важно, напрягаюсь я в этот момент или нет. И вдруг начинается ни с того ни с сего – бум, бум, бум. Не поймешь с чего. Я удивляюсь, что люди вокруг не слышат. Мне-то кажется, уж до того громко. Во всяком случае, сам я отлично слышу и даже, скажу тебе честно, малость пугаюсь, – говорю я. – Так что если меня не угробит эмфизема или рак легких, а может, удар, про который ты говорила, – тогда это, наверно, будет сердечный приступ.
Я тянусь за сигаретами. Даю ей одну. Со сном на сегодня покончено. А мы вообще-то спали? С минуту я не могу вспомнить.
– Кто знает, от чего мы умрем? – говорит Айрис. – Да от чего угодно. Если даже долго проживем, могут отказать почки или еще что-нибудь. У меня на работе подруга, так у нее отец только что помер из-за почек. Это иногда случается, если тебе повезет и ты проживешь достаточно долго. Когда у тебя отказывают почки, в теле начинает накапливаться мочевая кислота. И перед смертью ты становишься совсем другого цвета.
– Ага. Звучит шикарно, – говорю я. – Может, сменим тему? С чего это нас вообще разобрало, а?
Она не отвечает. Она наклоняется вперед, уже не опираясь на подушку, обняв руками ноги. Закрывает глаза и кладет голову на колени. Потом начинает раскачиваться – медленно, вперед-назад. Можно подумать, что она слушает музыку. Но никакой музыки нет. По крайней мере, я ничего не слышу.
– Знаешь, чего бы я хотела? – говорит Айрис. Она перестает качаться, открывает глаза и смотрит на меня, склонив голову набок. Потом усмехается, чтобы показать мне, что с ней все в порядке.
– Чего бы ты хотела, душа моя? – Я цепляюсь ногой за ее лодыжку.
– Кофе, вот чего, – отвечает она. – Я бы с удовольствием выпила чашку черного кофе, да покрепче. Мы ведь не спим, правда? Разве кто-то еще собирается спать? Так давай выпьем кофе.
– Мы пьем слишком много кофе, – замечаю я. – Столько кофе – это тоже не полезно, знаешь ли. Я не говорю, что мы вовсе не должны его пить, я говорю только, что мы пьем слишком много. Это просто наблюдение, – добавляю я. – Вообще-то, я и сам выпил бы кофейку.
– Вот и отлично, – говорит она.
Но ни один из нас не трогается с места.
Она отбрасывает назад волосы и закуривает очередную сигарету. По комнате медленно плывет дым. Он потихоньку утекает в открытое окно. На дворе, за окном, начинает накрапывать мелкий дождик. Срабатывает будильник, я тянусь к нему и нажимаю кнопку. Потом беру подушку и снова кладу под голову. Ложусь и опять смотрю в потолок.
– А как насчет нашей гениальной идеи о девушке, которая подавала бы нам кофе в постель? – напоминаю я.
– Мне все равно кто, лишь бы подавали, – говорит она. – Хоть юноша, хоть девушка, без разницы. Ей-богу, я бы сейчас с таким удовольствием выпила кофе.
Она переставляет пепельницу на тумбочку, как будто собирается встать. Кто-то должен встать, сварить кофе и зарядить в блендер банку мороженого сока. Кому-то из нас надо отправиться на кухню. Но вместо этого она съезжает по кровати вниз, пока не оказывается где-то посередине. Одеяло и простыни сбились в кучу. Айрис снимает с одеяла какую-то соринку и растирает ее на ладони, потом поднимает взгляд.
– Помнишь в газете статью, как человек ворвался с ружьем в реанимацию и заставил сестер отключить его отца от аппаратуры, которая не давала ему умереть? – спрашивает она. – Читал про это?
– Кажется, слышал в новостях, – говорю я. – Но больше там рассказывали о сестре, которая отключила от таких аппаратов то ли шесть, то ли восемь больных. Пока точно неизвестно, сколько именно. Начала со своей матери, ну и поехало. Видать, решила: кутить так кутить. Она сказала, что сделала этим людям одолжение. Она, мол, надеется, что кто-нибудь сделает это и для нее, если она кому-то небезразлична.
Айрис переползает в нижнюю часть кровати и устраивается там лицом ко мне. Ее ноги все еще под одеялом. Она просовывает свои ноги между моими и говорит:
– А помнишь в новостях про ту парализованную, которая говорит, что хочет умереть, хочет уморить себя голодом? Теперь она подала иск на своего врача и больницу за то, что они кормят ее насильно и таким образом поддерживают в ней жизнь. Представляешь? С ума можно сойти. Они пристегивают ее трижды в день, чтобы засунуть ей в горло трубку. И кормят – завтраком, обедом и ужином. Да еще держат подключенной к аппарату искусственного дыхания, потому что ее легкие сами не справляются. В газете писали, что она умоляет их отключить ее или хотя бы дать ей умереть с голода. Ей приходится просить, чтобы ей дали умереть, но ее не слушают. Она сказала, что сначала просто хотела умереть с достоинством. А теперь она совсем обезумела и хочет всех засудить. Разве это не потрясающе? Чем не сюжет для книги? – говорит она. – А у меня иногда ужас как голова болит, – говорит она. – Может, это связано с той венкой на лбу, а может, и нет. Может, дело совсем не в ней. Но я не говорю тебе, когда у меня болит голова, чтобы не волновать зря.
– О чем ты? – говорю я. – Ну-ка, посмотри на меня. Как же так, Айрис? У меня есть право знать. Я, между прочим, тебе не кто-нибудь, а муж. Если с тобой что-то не так, я должен об этом знать.
– Но что ты можешь сделать? Только волноваться будешь. – Она толкает мою ногу своей – раз, потом еще. – Что, не так? Скажешь: прими аспирин. Я же тебя знаю.
Я смотрю за окно, где начинает светлеть. Я чувствую, как снаружи тянет влажным ветерком. Сейчас дождь перестал, но нынче одно из тех утр, когда может полить как из ведра. Я снова гляжу на нее.
– Честно говоря, Айрис, у меня в боку иногда бывают острые боли. – Едва сказав это, я уже жалею. Она будет беспокоиться и не оставит дела так. А нам пора
