есть хоть какой-то прок. Кому от этого хуже? Тебе? Кому я помешаю? Пока люди смогут меня терпеть, пока они не взвоют, глядя на меня, не надо ничего отключать. Пускай я живу, пока живется, ладно? Вплоть до трагического конца. Позови друзей, чтобы со мной попрощались. Не делай ничего скоропалительно.
– Будь серьезен, – говорит она. – Мы с тобой обсуждаем очень серьезные вещи.
– Я серьезен. Не отключай меня. Коротко и ясно: не отключай.
Она кивает.
– Хорошо. Обещаю тебе, что не буду. – Она обнимает меня, крепко-крепко. И сидит так, наверно, с минуту. Потом отпускает меня. Смотрит на приемник с часами и говорит: – Господи, нам пора бежать.
И мы вылезаем из кровати и начинаем одеваться. Вроде бы утро как утро, как любое другое, только сейчас мы все делаем быстрее. Пьем кофе и сок и едим английские булочки. Обсуждаем погоду: день сегодня хмурый и ветреный. Мы больше не говорим ни о медицинских аппаратах, ни о болезнях и больницах – ни о чем таком. Я целую ее и оставляю на веранде с раскрытым зонтиком – ждать приятельницу, которая подвозит ее на работу. Потом спешу к машине и сажусь за руль. Через минуту, заведя мотор, машу ей рукой и отъезжаю.
Но на работе, весь день, я думаю о том, что мы обсуждали утром. У меня нет сил этому сопротивляться. Во-первых, я страшно устал, потому что не выспался. Я чувствую себя уязвимым – легкой добычей для любых мрачных мыслей. Один раз, когда рядом никого нет, я кладу голову на стол в надежде вздремнуть хотя бы пять минут. Но, едва закрыв глаза, обнаруживаю, что снова думаю о том же. Перед моим мысленным взором – больничная кровать. Просто кровать – и все. Потом я вижу над этой кроватью кислородную палатку, а рядом несколько экранов и больших мониторов вроде тех, какие показывают в кино. Я открываю глаза, выпрямляюсь на стуле и закуриваю сигарету. Пока курю, выпиваю немного кофе. Потом смотрю на часы и возвращаюсь к работе.
К пяти часам я устаю настолько, что с трудом добираюсь до машины. Идет дождь, и вести надо осторожно. Очень осторожно. По дороге мне встречается авария. Кто-то дал задний ход и въехал в кого-то на светофоре, но пострадавших, кажется, нет. Машины еще стоят на трассе, а рядом, под дождем, собрались люди – они разговаривают. Остальные машины потихоньку ползут мимо; полиция расставила предупредительные знаки.
Увидев жену, я говорю:
– Боже, ну и денек. Я еле живой. Как ты? – Мы целуем друг друга. Я снимаю пальто и вешаю на место. Беру стакан с выпивкой, который подает мне Айрис. Затем, потому что это у меня на уме и потому что я хочу, так сказать, окончательно закрыть тему, я говорю: – Хорошо, если ты хочешь это услышать, я отключу тебя от аппаратов. Если ты хочешь, чтобы я это сделал, я сделаю. Если тебе спокойнее, здесь и сейчас, услышать это от меня, я скажу. Я сделаю это для тебя. Выдерну вилку или поверну рубильник, если решу, что это необходимо. Но то, что я сказал насчет меня самого, остается в силе. И хватит – я больше не желаю думать обо всем этом. Я не хочу больше даже слышать о них. По-моему, мы сказали об этом все, что можно было сказать. Исчерпали все варианты. Во всяком случае, я себя исчерпал.
Айрис усмехается.
– Ладно, – говорит она. – По крайней мере, теперь я знаю. Раньше-то не знала. Может, я сумасшедшая, но теперь я лучше себя чувствую, если хочешь знать. Правда, я и сама не хочу больше об этом думать. Но я рада, что мы это обсудили. И больше никогда не буду поднимать эту тему, можешь мне поверить.
Она берет у меня стакан и ставит его на стол рядом с телефоном. Потом обнимает меня за шею, прижимается ко мне и кладет голову мне на плечо. Но вот какая штука: после того как я сказал ей то, что сказал, после того как я думал об этом целый день с перерывами, я чувствую, что пересек какую-то невидимую границу. И оказался там, где совсем не собирался оказываться. И я понятия не имею, как попал сюда. Это странное место. Место, где такой пустяк, как приснившийся сон, и полусонный разговор ранним утром могут привести к мыслям о смерти и уничтожении.
Звонит телефон. Мы отпускаем друг друга, и я беру трубку.
– Алло, – говорю я.
– Алло, алло, – говорит женщина.
Это та самая женщина, которая звонила сегодня утром, но уже не пьяная. По крайней мере, не похоже: голос у нее как будто трезвый. Она говорит тихо, разумно и спрашивает меня, не могу ли я помочь ей связаться с Бадом Робертсом. Она извиняется. Ей страшно неудобно меня беспокоить, говорит она, но у нее важное дело. Она просит прощения за все причиненные неудобства.
Пока она говорит, я вожусь с сигаретами. Сую одну в рот и щелкаю зажигалкой. Потом настает моя очередь говорить. И я говорю следующее:
– Бад Робертс здесь не живет. Это не его номер, и мы не имеем к нему никакого отношения. Я никогда в жизни не видел человека, о котором вы говорите, и надеюсь, что не увижу. Пожалуйста, никогда больше не звоните сюда. Пожалуйста. Вы меня поняли? Если вы еще раз позвоните, я сверну вам шею.
– Совесть у нее есть или нет? – говорит Айрис.
У меня дрожат руки. Я замечаю, что мой голос меня не слушается. Но пока я пытаюсь объяснить женщине все, что надо, пока я стараюсь, чтобы до нее дошло, моя жена быстро подходит, наклоняется – и дело с концом. Она разъединяет нас, и я больше ничего не слышу.
Перевод В. Бабкова
Близость[44]
Все равно мне надо на запад по делам, поэтому я и заехал по пути в этот городишко, где живет моя бывшая жена. Мы не виделись с ней четыре года. И все же время от времени, когда меня публиковали или же просто упоминали мое имя в заметке или интервью (в каком-нибудь журнале или в газете – без разницы), – я ей все это пересылал. Что меня к этому побуждало – сказать сложно, ну разве что мне казалось, а вдруг ей будет интересно. Так или иначе, за все это время она так ни разу мне и не ответила.
Девять часов утра. Я заявился без звонка
