у себя в голове много раз подряд, и мне правда очень жаль, что я тогда им не воспользовалась. А ведь был шанс. Но я промедлила. Промедлила и потерялась, как сказал не помню кто. И все-таки мне стоило тогда пустить его в ход, а дальше – к черту всех и вся. По крайней мере, нужно было хоть разок полоснуть тебя по руке. Хотя бы так.
Все же ты этого не сделала, говорю я. А я уже было подумал, что ты вот-вот меня резанешь, но ты не стала. И я его у тебя отобрал.
Тебе всегда везло, говорит она. Ты отобрал его и залепил мне пощечину. И тем не менее я все равно жалею, что мне не удалось тогда тебя порезать – хоть бы даже и слегка. На долгую память, так сказать.
Да я и без того много чего помню, говорю я. Говорю, а сам про себя думаю, что, наверное, зря это я.
Брат мой, аминь, говорит она. Вот он, камень преткновения, позволь заметить. В том-то вся и проблема. Но повторяю, сдается мне, что помнишь ты совсем не то, что следовало бы. Ты помнишь только все самое низкое и постыдное. То-то я и смотрю, ты сразу оживился, стоило мне только обмолвиться о ноже.
Мне вот что интересно, говорит она. Ты когда-нибудь о чем-нибудь сожалел? Я имею в виду, о чем угодно – уж не знаю, что у тебя там сейчас в цене. Полагаю, немногое. Ведь по этой части ты ж у нас теперь крупный специалист, не иначе.
Сожаление, говорю я. Честно говоря, до него мне особо дела нет. Не то чтобы очень частое для меня слово. Пожалуй, по большому счету ничего такого я не испытываю. Признаться, все видится мне в довольно мрачном свете. По крайней мере, порой. Но вот чтобы сожалеть о чем-то? Нет, не думаю.
Ты самый настоящий сукин сын, говорит она, знаешь за собой такое? Хладнокровный, бессердечный сукин сын. Тебе кто-нибудь говорил об этом?
Ты говорила, говорю я. Тысячу раз.
Я всегда всем говорю только правду, говорит она. Даже неприятную. Попробуй-ка поймай меня на лжи – не выйдет.
У меня давным-давно глаза на все открылись, говорит она, но к тому времени было уже слишком поздно. У меня был шанс, но я его упустила. Некоторое время я даже надеялась, что ты ко мне вернешься. С чего я это взяла – ума не приложу? Не в себе была, не иначе. Сейчас тоже могла бы взять да и разрыдаться, но я не доставлю тебе такого удовольствия.
А знаешь что? – говорит она. По мне, так если бы ты сейчас полыхал, если бы ты прямо здесь и сейчас вдруг загорелся синим пламенем, я и ведра воды на тебя выплеснуть пожалела бы.
Она принимается смеяться над только что сказанным. Затем улыбка вновь сползает с ее лица.
Какого черта ты пришел? – говорит она. Хочешь еще послушать? Я так могу целыми днями. Думаю, я знаю, зачем ты сюда явился, но хотелось бы услышать это от тебя.
Не дождавшись от меня ответа и видя, что я продолжаю сидеть, как сидел, на месте, она продолжает.
После того как ты ушел, говорит она, в общем, после этого мне стало абсолютно на все наплевать. На детей, на Бога, на все. Было такое ощущение, как будто меня чем-то разом пришибло, а чем – непонятно. Ощущение, что я раз – и прекратила жить. Жизнь шла, шла и вдруг остановилась. Причем не разом, а постепенно так, со скрипом. И я все думала про себя: Хорошо, если я ничего для него не значу, тогда я ничего не значу и для себя, и для всех остальных тоже. Вот что было самое худшее. Думала, сердце не выдержит, разобьется. Да что уж там? Оно и разбилось. Конечно разбилось. Разбилось – и все тут. И до сих пор разбито, так и знай. Вот тебе вкратце и весь сказ. Все на одну лошадку. И пальтишко и шапку. Все-все на темную лошадку.
Ты нашел себе кого-то еще, ведь так? – говорит она. Чего там, делов-то. И знай себе счастлив. По крайней мере, так о тебе говорят: «Теперь он вполне счастлив». Да-да, я все читала, что ты мне присылал! А ты что думал – нет? Послушай, мистер, я вижу всю твою душонку насквозь. И так было всегда. Я видела ее насквозь тогда, и я вижу ее насквозь сейчас. Заруби себе на носу: я ее всю знаю вдоль и поперек как облупленную. Если хочешь знать, у тебя не душа, а сплошные джунгли, темный лес, помойка. Если кому и вправду нужно про тебя чего накопать, то пусть поговорят со мной. Уж кто-кто, а я-то знаю, из какого ты теста. Ты их только пришли ко мне, я им тут столько про тебя всякого поведаю. Видели, знаем, дружочек мой. Чай, не первый год замужем. Как ты выставлял меня всем напоказ, а заодно и на посмешище там у себя, в твоей так называемой работе. Чтобы потом все встречные-поперечные дружно меня обсуждали или жалели. Ну, спроси меня, было ли мне на это наплевать. И было ли мне тогда за себя стыдно. Ну, давай, валяй, спрашивай.
Нет, не буду я у тебя ничего спрашивать, говорю я. Не хочу опять во все это лезть, говорю я.
Еще бы, черт возьми! – говорит она. И ты сам прекрасно знаешь почему!
Милый, говорит она, ты только не обижайся, но иногда мне кажется, что я готова не моргнув глазом тебя пристрелить, а потом стоять и смотреть, как ты дергаешься.
А ты даже и в глаза-то мне толком посмотреть не можешь, да? – говорит она.
Она говорит, прямо так и говорит мне, и никак иначе: Ты даже в глаза мне посмотреть не можешь, когда я с тобой разговариваю.
Ну вот, пожалуйста, я смотрю ей в глаза.
Хорошо, говорит она. Вот и прекрасно. Теперь, глядишь, во всем разберемся, говорит она. Так-то оно лучше. Все знают – по глазам о человеке можно много чего сказать. Но, помимо этого, знаешь еще что? Я тебе скажу то, чего тебе больше никто на свете, кроме меня, сказать не сможет. И я имею на это полное право. И тут уж ты, мой друг, не поспоришь: никто не заслужил его больше, чем я. Ты просто спутался с кем-то на стороне. И в этом вся правда. Спросишь,
