Пусть горят они на вечном огне, – а мы будем спасать посевы!
Костя и Марья одновременно ему захлопали. -Они оказались бок о бок в задних рядах собрания, откуда им видна была на фоне печально синевших облаков лишь всклокоченная голова попа.
Около них люди незаметно крестились. Костя гибкой рукой обвил шею Марьи. Рядом с этой девушкой, у которой были выступающие скулы и чуть вздёрнутый нос, ему становилось теплее и казалось, что кровь быстрее бьётся в жилах.
– Это – средневековый человек, Марья, но он здорово, старый чёрт, умеет говорить! Теперь это дело решённое, мы все пойдём за семенами.
Твёрдый, острый кончик её груди коснулся его руки; он увидел вблизи её светлые глаза:
– Надо немедля принять решение, Костя, не то наши могут ещё разбежаться...
Отец Герасим тем временем говорил:
– Товарищи! Православные! Мы сами пойдём за семенами, за земледельческим орудием, за продуктами. На своих спинах принесём их, в поте лица своего, рабы мы Божии, свободные граждане! Это Лукавый хочет, чтоб наш план провалился, чтобы власть обозвала нас вредителями, чтобы мы голодали! Так заткнём же Сатане его гнусную глотку!
Пронзительный женский голос крикнул:
– Пошли, батюшка!
Немедленно назначили бригады для сбора мешков. Пойдём сегодня же ночью, под луной – с Богом, за план, за землю!
Ночью сто шестьдесят пять человек, способных, сменяя друг друга, нести шестьдесят мешков, двинулись в путь. Шли вереницей тёмными полями.
Костя шёл впереди, ведя за собой – навстречу встававшей вдали огромной и яркой луне – первую бригаду: молодых парней, которые пели хором, пока их не сморила усталость:
Если завтра война,
Если завтра в поход...
Отец Герасим и агроном Костюкин шли в хвосте и, чтобы увлечь за собой отстававших, рассказывали им занятные истории.
Бригады переночевали на берегу речки Сероглазой, вода которой была скорее молочного, чем серого оттенка; всю ночь слышался непрерывный шелест камышей. На заре росяная сырость пронизала спящих. Костя и Марья легли рядом, завернувшись в одно одеяло, чтобы было теплее. Обоим было не до разговоров: их одолевало волнение. Над ними стояла волшебная луна, окружённая огромным бледным ореолом.
На рассвете все опять двинулись в путь, в полуденный жаркий час отдохнули в лесу, добрались наконец до большой дороги и пошли по ней, поднимая облака пыли и торопясь, чтобы попасть в райцентр до закрытия. Партком угостил их хорошим обедом – ухой и гречневой кашей; оркестр шофёров грузовиков проводил их, когда они отправлялись в обратный путь; одни шли, согнувшись вдвое под тяжестью мешков и тюков; другие распевали песни; впереди несли (до первого поворота) комсомольское Красное знамя.
Но перед уходом агроном, Костя и отец Герасим успели сходить в партком, чтобы высказать там горькую правду:
– Транспорт нам подложил свинью: ни грузовиков, ни тракторов, ни телег – чёрт бы всех побрал! (Лицо Костюкина яростно сморщилось, стало похоже на голову старой хищной птицы). Ведь люди не скоты, чтобы таскать тюки на собственных спинах! Ну, мы ещё кое-как справились, а как быть колхозам, что в ста километрах от вас, а то и больше?
– Правильно, товарищ, – сказал секретарь райкома, сделав выразительный жест в сторону одного из своих: на, мол, съешь!
Отец Герасим, всё время молчавший, вмешался в разговор только к концу и сказал негромко, с острым намёком в голосе:
– А вы уверены, товарищ секретарь, что тут не без саботажа?
– Вполне уверен, товарищ служитель культа, – ответил задетый за живое секретарь. – Всё дело в том, что горючее запоздало.
– А я бы на вашем месте не был так уверен, один Господь Бог видит, что таится в сердцах.
Эти слова вызвали общий смех.
– Не слишком ли много он забрал себе влияния? – спросил вполголоса представитель госбезопасности. Его донимали две полученные им противоречивые директивы: приказано было не допускать политического влияния духовенства и в то же время прекратить антирелигиозную пропаганду.
– Судите сами, – пробурчал сквозь зубы секретарь.
А Костя ещё больше смутил их, заявив во всеуслышание, что «товарищ служитель культа оказался сегодня нашим подлинным организатором...»
Каждый час был теперь на учёте: от плана посевов уже на неделю отстали, а перед тем потеряли немало дней в ожидании транспорта. К тому же вот-вот могли начаться дожди.
Сто шестьдесят пять человек зашагали опять по дорогам, изнемогая под ношей, потея, кряхтя и ругаясь. Дороги были ужасные: мягкие кочки проваливались под ногами; в темноте люди натыкались на бог весть откуда взявшиеся камни, тащились, спотыкаясь, по тропинкам, полным выбоин, кремней и грязи. Взошла луна – огромная, рыжая, насмешливая. Костя и Марья несли по очереди мешок весом в четыре пуда. Костя старался нести его как можно дольше, но и берёг силы: не выдохнуться бы раньше Марьи. Бригады вышли на серебристую равнину. Побелевшая луна стояла теперь над ними в зените. На залитой её светом земле укоротились людские тени.
Бригады стали понемногу отставать друг от друга. Марья шла, выставив грудь, поддерживая мешок на голове и плечах голыми до подмышек руками, стараясь не сгибаться под тяжестью. Рот её был полуоткрыт, зубы поблескивали... Костя давно уже перестал шутить, почти перестал говорить. «Мы теперь – только мускулы... Мускулы и воля. Вот это и есть человек! Это и есть масса». И вдруг в нём как будто разом запели и земля, и молочно-лилсвое небо, и вся лунная ночь: «Люблю тебя, люблю, люблю...» – неустанно, бесконечно, вдохновенно – навеки.
– Передай мне мешок, Марья.
– Нет ещё, Костя, подожди – вон у тех деревьев. Не говори со мной.
Она тихо, прерывисто дышала. А он продолжал мысленно твердить: «люблю тебя, люблю», – и усталость его исчезла, лунный свет принёс ему облегчение.
На привале у Сероглазой, где сто шестьдесят пять ходоков решили соснуть до восхода солнца, Костя и Марья легли рядом у своего мешка на мягкую, холодную и сырую траву.
– Ну как? Маруся... – сказал он, начав как будто равнодушно, а кончив ласковым уменьшительным именем. – Засыпаешь?
– Нет ещё... Мне хорошо. Как всё просто: небо, земля – и мы...
Они лежали рядом, плечом к плечу, были и бесконечно близко и далеко друг от друга. Оба смотрели перед собой в пространство. Костя сказал, не двигаясь, улыбаясь мерцающему небу:
– Марья, послушай, это, ей-богу, правда: я люблю тебя.
Она не шелохнулась, лежала неподвижно, скрестив пальцы на затылке. Он слышал её ровное дыханье. Наконец она спокойно сказала:
– Ну что ж, Костя, это хорошо. Из нас может выйти крепкая пара.
Ему стало как будто страшно: проглотив слюну, он с трудом преодолел смущение, но не знал, что делать, что сказать. Минута прошла в молчании. Потом Костя заговорил:
– Я
