подружка – соседка певицы – приходила всегда без звонка. Даже когда у той был телефон. Так уж было заведено. Она заходила по пути куда-то. Потому что Фаби, как называла подружку певица, была человеком общественным и всё время куда-то, к кому-то шла. То ли на вернисаж, либо на коктейль, то ли в издательство, либо на встречу. У себя дома, на рю Мандар, она бывала редко. И певица всё удивлялась – когда же та успевает что-то написать – пусть и писала она пока небольшие заметки, статьи, репортажи и интервью, – если всё время куда-то идёт!? К тому же эта самая Фаби, уверенная, что в ней есть венгерская кровь, была девушкой увлечённой. Она, как и певица, увлекалась алкоголем. Певица, правда, могла пить и рабоче-крестьянское, за 8 франков литр. Французская же девушка с венгерской кровью за свою кровь переживала и не портила её дешёвыми винами.
Не имея постоянного заработка, она, при наличии денег, в момент оплаты какой-нибудь статьи, могла тут же все эти денежки и растратить, выписывая чеки на сто с лишним франков за пару бутылочек винца, беседуя долго и с толком с винным продавцом. Через пару дней она могла, правда, забежать к певице и стрельнуть у той пятьдесят франков. Заодно помыться, потому что душ у неё был сломан и денег на починку, разумеется, не было. Вероятно, в этом и заключалось основное различие между человеком, живущим у себя дома, на Родине, и чужаком. В конце концов, та же Фаби могла при совсем плохих делах поехать к родителям, отсидеться в провинции. Или родители могли приехать к ней и починить душ, а заодно подкинуть пару сотен.
Это вовсе не значит, что певица – чужак – была очень экономной, аккуратной в обращении с деньгами. Совсем нет! Но всё-таки, когда у неё появлялись деньги, она не бежала в ресторан объедаться лангустами или устрицами, она покупала стэйк вместо курицы. А остальное складывала в копилку. Платить за квартиру. Фаби же месяцами не платила. Видимо, потому, что жила в своей квартире уже очень давно, хозяева её знали и доверяли. Певица же с приближением дня платы трясущимися руками открывала свинью копилку по нескольку раз в день и пересчитывала сложенные вчетверо бумажки. Когда их не хватало, молилась Дьяволу: «Пусть придёт какой-нибудь маленький арабчонок в кабак и даст мне пятьсот, как раз не хватает, а, Люциферчик?!»
– Он всё-таки очень дикий, твой кот. Ты должна дать ему больше свободы!
Певица запускает Фаби в квартиру и торопливо закрывает дверь, которую уже сторожит кот. Фаби-таки похожа сейчас на венгерскую девушку. Лицо в овале платка, ярко-чёрные глаза блестят. Она не красит ресницы, но о них нельзя сказать «лысые», как о глазах Врагини. О Врагине Фаби знает и смеётся над певицей, крутя пальцами у виска. У Фаби кулёк с жареными каштанами. И Машка вспоминает свою маму и её рассказы о Париже, в котором едят жареные каштаны. Певица так никогда и не попробовала жареных каштанов.
– Ну что, ты опять сидишь дома и страдаешь? Бедная я, бедная… – смеётся Фаби, закуривая немецкую сигарету «НВ».
Певица убирает разбросанные листы в папку. Фаби ей нравится тем, что она нетипичная француженка куколка. Ж. Э. Алье[21] назвал её пропавшим, потерянным мальчиком. На мальчика она, впрочем, похожа только короткой стрижкой. Но, видимо, энергию и характер было принято считать чем-то мальчишечьим среди французов. Может, в Фаби действительно есть венгерская кровь… Кот лезет за жалюзи в шкаф, и певица кричит ему по-русски: «Пума, нельзя!»
– Конечно, он такой дикий из-за твоего голоса!
– Неправда. У него просто нарушен режим, – оправдывается Машка, а кот пустился в бег по кругу, цепляясь когтями за ковёр. – Из-за моего голоса, я как-то думала, я не смогла бы нянчить своего маленького ребёночка. Он бы умер от страха.
– А как же бэби тигров, львов, крокодилов?! Бэби всегда знают голос мамы!
Машка уже представила себя с маленьким крокодилёнком на руках. Пока она одевается, Фаби слушает песню группы «Крэдит».
– Если бы у меня были деньги, я бы сделала с тобой клип. Я бы вас обязательно записала.
– У тех, у кого они уже есть, такого желания почему-то не возникает. Я до сих пор не пойму, как устроен этот бизнес. У кого бы я ни спросила, никому не нравится Ванесса Паради. Но она в Тор–50. Она везде и всюду. Кому же она нравится?!
– Э-э, не забывай, что те, у кого ты спрашиваешь, необычные люди. Как я, а? – Фаби принимает позу.
Вероятно, она вполне могла бы быть такой «подключённой» девочкой из литературно-журналистского, связанного (конечно!) с видео, круга. Но с певицей она расслаблена. Не играет. Потому что Машка просто-напросто не принимает к себе их, а когда они начинают англицировать, говорит: «Full of shit! Go, take a walk…», – не добавляя «on the wilde side», потому что всё равно дальше не понимают, да и про эту самую «дикую сторону улицы» они знают только из книжек.
– Пойдём к моему другу в бар. Он даёт мне кредит. Выпьем хорошего вина. Но немного, немного… – приподнимает Фаби пальчик с миниатюрным ноготком.
– На днях меня опять обозвали трансвеститом! – певица надевает шляпу, встав перед зеркалом бразильского пэдэ; кривое это зеркало удлиняет.
Фаби, как и полагается современной женщине, снимает на видео. Одна из сценок в её фильме о Париже была основана на историях певицы, которую принимают за трансвестита. Машка не скрывала, а считала, что, наоборот, – надо использовать народный юмор и смекалку в творчестве! И если у людей, глядя на неё, возникают ассоциации с травести, надо развить этот сюжет! Сценка не была отснята, потому что Машка сломала ногу. «Хромоножка Лавальер! – писал Машке поэт из Нью-Йорка[22]. – Остаётся ждать, какой Людовик тебя выебет». Поэт был жутким эрудитом из Ленинграда шестидесятых годов. Значит, уже из Питера. Жил в нью-йоркском, а точнее, бруклинском подвале, всё время находясь в горизонтальном положении, аббревиатировал своё имя тремя К, из чего и получался Ку-Клукс-Кланом. Другой поэт из Кёльна требовал фото Машки со сломанной ногой в обнажённом виде. Кстати, именно разговаривая с ним по телефону, Машка и сломала ногу. На неё упал радиатор. Тот самый, на котором она сушит трусики и колготки, вызывая удивление Фаби. Но певице жалко бросать своё бельё в сушилку-барабан и, как японские и русские девушки, она стирает его вручную и сушит, развешивая по комнате.
Они не идут на Сен-Дени, а проходят всего Святого Спасителя. В начале XVIII века
