потом идите.
— А ты? — Лешка смотрел удивленно.
— Надо вернуться в барак.
— Опасно, не ходи, — сказал Наум, самый старший из «пятерки».
— Не ходи, — поддержали несколько голосов.
— Что ты там забыл?!
— Ради чего рисковать?
— Саша, я с тобой, — вырвалось у Розенфельда.
— Наум прав — это опасно. Иди с ребятами — ответил я Розенфельду.
— Нет, я с тобой! Мы весь день были вместе!
— Как хочешь, — согласился я.
Саша, мы вас ждем, — сказал Вайцен.
Перед уходом мы обнялись.
Путь из оружейки до барака я и Зямка проделали бегом. Звук пулемета доносился с одной из вышек, огонь велся по центральным воротам, происходящее внутри лагеря уже никого не интересовало.
С револьверами в руках вошли мы в наш проклятый барак. И здесь я увидел то, что ожидал увидеть. Не менее полусотни человек сидели на нарах и раскачивались взад-вперед. Молились. Старый Аврум был у них вместо ребе, он произносил слова молитвы, остальные подхватывали.
«Старый» в условиях Собибура означало, что человеку около пятидесяти. Такой узник выглядел так, как будто ему семьдесят, был истощен физически и морально, от таких немцы избавлялись в первую очередь. Я заметил боковым зрением, что после убийства начальника караула некоторые узники побежали обратно в барак. Они не верили, что могут спастись.
Когда мы вошли, все перестали раскачиваться и повернули головы в нашу сторону. У меня мелькнула мысль, что я уже на том свете и передо мной покойники.
— Аврум, чего вы ждете?! В лагере восстание! Уходите, пока не поздно!
— Мы таки догадались, молодые люди, что это восстание, а не пурим-шпиль. И мы никуда не пойдем!
— Аврум, вы погибнете! Они не оставят свидетелей.
— А в лесу мы не погибнем? Там — от одних, здесь — от других. Но здесь мы погибнем быстрее. От пули, а не от волков. Мы решили: чем раньше, тем лучше.
— Дядя Аврум, тикайте! — заорал Розенфельд.
Аврум не изменился в лице и не повысил голоса: «Вы пришли мешать нам? Нехорошо так поступать. Мы молимся не за себя. Мы молимся за всех, кто этого не умеет. Кто-то ведь должен у Него попросить, чтобы вам повезло».
Больше нам в бараке делать было нечего.
Мы не сказали им: «Спасибо». Мы не сказали им: «До свиданья». Мы повернулись и побежали к проходу, проделанному за офицерскими домиками группой Литвиновского. На бегу я заметил, что Зямка плачет. Он не стыдился слез, утирал рукавом глаза. Я толкнул его кулаком в плечо. Одними из последних покидали мы Собибур. С пулеметной вышки не прекращалась стрельба, слышны были разрывы мин, крики и стоны искалеченных.
Подробностей штурма центральных ворот я не видел. С чужих слов знаю, что при штурме и на пути к лесу от мин и пулеметного огня погибло более ста человек.
Последний ряд проволоки границу лагеря— пересекли мы засветло не позднее семи вечера. У старой мельницы встретились с другими красноармейцами. Нас ждали Шубаев, Цыбульский, Вайцен, Аркадий Вайспапир, Михаил Ицкович и Семен Мазуркевич.
Вот так, не убив ни одного немца, я участвовал в восстании в лагере смерти Собибур. Вечером 14 октября 1943 года большинство узников были на свободе. На чужой, контролируемой врагом территории и с минимальными шансами надолго сохранить жизнь.
Для тех, кому удалось пережить этот день, начиналось самое трудное.
II
Январь 1944 года.
Мне есть в чем обвинить самого себя. Поэтому к чужим обвинениям я равнодушен. Люди, которым повезло остаться в живых, надеялись, что я поведу их через линию фронта. Вернее, часть из них на это надеялась. Но мне ясно было, что после короткого замешательства по всему краю начнутся облавы и спастись мы — более трехсот человек— сможем, рассеявшись в лесах мелкими группами и тем затруднив немцам поиск. Наиболее здравомыслящие из бывших узников это тоже понимали. Мне рассказали, что сразу же после прорыва группа польских евреев во главе с Галлахером отправилась в сторону Хелма. С ними были племянница Леона Эстер и Семен Лайтман, раненный в ногу осколком мины, его сменяясь, тащили на носилках, сделанных из веток.
А мы, девять вооруженных красноармейцев, не хотели оставаться на территории Польши, наша задача была пересечь Буг, отыскать партизан, с их помощью перейти линию фронта. Мы горели желанием вернуться в действующую армию. Не сохранение собственной жизни, а освобождение Родины и окончательный разгром фашизма в его логове видели мы своим долгом.
Мы решили, что передвигаться будем только ночью. По пути нам встречались узники, некоторые присоединялись к нашей группе, у каждого я спрашивал, видел ли он Люси. Никто ничего не знал. Я винил себя в том, что не смог проследить за ней и вывести наиболее безопасным способом. Но я напрочь забыл о ней после того, как мы с Розенфельдом выбежали из столярки. И вспомнил, когда встретились с ребятами и стали обсуждать итоги восстания. Я должен, обязан был ее уберечь и вот не сумел этого сделать…
Ночью к нам присоединялись другие беглецы. Мы понимали, что сейчас в лесу могут находиться только они; облавы начнутся утром. К рассвету, когда мы залегли, выставив посты с четырех сторон, наша группа включала уже порядка сорока человек, мужчин и женщин. Из хорошо знакомых мне людей тут был Шломо-ювелир, вооруженный добытой им винтовкой; он в момент восстания разлучился со своими братьями и ничего о них не знал. И мне, и ребятам было ясно, что столь многочисленный отряд не сумет далеко уйти и вскоре будет обнаружен. В интересах всех беглецов нужно было разделиться, но большинство не хотело этого. Люди смотрели на нас, вооруженных солдат, как на свою защиту, а на меня — как на командира. Оправдать эти ожидания я не мог. Нечего было и думать переходить линию фронта такой большой группой, военному человеку тут не надо долго объяснять. И мы, красноармейцы, решили оторваться и продолжить движение к Бугу. Как я уже писал, мне есть в чем себя винить. Но, в конце концов эти люди нам обязаны своей свободой.
Ефим Литвиновский, сменившись с поста, сообщил, что лесная дорога, им обнаруженная, ведет в польскую деревню, ходьбы до нее не более четверти часа. Ночью мы объявили собравшимся, что красноармейцы идут в деревню, чтобы разведать обстановку. Один из наших не был вооружен и попросил у Шломо винтовку. Ювелир отказался. Боец попытался отнять, чуть не вспыхнула драка — за Шломо вступился его земляк, за нашего вступился бы другой. Я остановил это и сказал, что винтовка остается
