Взлетная полоса просматривалась метрах в трехстах от поселка. Но только вряд ли на нее когда-нибудь приземлялся хотя бы один самолет, поскольку слишком уж плохо была она оборудована и настолько неухожена, что при посадке «Призрак» чуть не лишился шасси.
Самолет еще находился в воздухе, а к небольшой возвышенности, на которую он садился, уже мчались стайка ребятишек и целая свора сибирских лаек. Еще несколько тунгусов наблюдали за ним, стоя у своих чумов и в просвете между балками. Бивень очень быстро объяснил мальчишкам, что самолет ничего нужного для стойбища не привез, а что прилетел большой начальник из Тюмени, — указал на Кротова, — который требует к себе Барса-Оркана. Звать его нужно всем вместе и возвращаться к самолету им запрещено. После чего так рыкнул на них, что вся стая рябят и собак разом метнулась назад к стойбищу. Но перед этим один из подростков показал рукой на высокий холм рядом с шатром. В бинокль штабс-капитан увидел, что на нем, опираясь обеими руками о палицу, стоит коренастый мужчина в короткой меховой накидке и с ружьем за плечами.
— Это и есть Оркан? — спросил он.
— Барс-Оркан, — ответил парнишка.
— Передай, что к нему прилетели из Москвы, и что говорить будем только с ним одним. В избе. И чтобы никто другой туда не подходил.
Когда они подошли к большой деревянной избе, Барс-Оркан уже ждал их внутри, и ни одной живой души рядом с ней на возвышенности не было. Даже резвившиеся до этого сибирские лайки — и те куда-то исчезли.
* * *
Изба больше напоминала лабаз, хозяин которого из-за неаккуратности своей умудрился захламить полы, полки и даже утыканные гвоздями стены. Но все же одна, освещенная окном и сразу тремя керосинками комната напоминала более или менее приемлемое для человеческого обитания жилище и именно там, сидя за столом, но не в кресле, а на каком-то устланном шкурами возвышении, их и встретил старейшина одного из самых больших и древних тунгусских родов.
— Встать, прапорщик-кавалергард Орканов! Я сказал: «Встать!». Отдать честь старшему по чину! — прямо с проема двери, хрипловатым басом прокричал Кротов. — И только посмейте не признать во мне штабс-капитана Кротова. Пристрелю без права на помилование.
На какое-то время в комнате воцарилось напряженное молчание. Подхватываться и отдавать честь Барс-Оркан явно не собирался. Мало того, спокойно перебирая четки, он лишь на несколько мгновений задержал свой взгляд на Кротове, чтобы затем перевести его на обер-лейтенанта Энриха. Уловив этот интерес к себе, германский офицер снял черный кожаный плащ, которым прикрывал мундир, и надел фуражку, которую, чтобы не привлекать особого внимания тунгусов, нес в руке.
— Значит, это действительно вы, штабс-капитан? — наконец произнес Барс-Оркан, вновь возобновив движение по кругу связки костяных четок. — Лица вашего рассмотреть не могу: слепнуть стал, совсем плохо вижу. Когда Никола сообщил мне о вашем прилете, я не сразу понял, кто такие, решил, что энкаведисты. Что о прошлом моем пронюхали.
— Вы позволили бы арестовать себя, господин прапорщик? Впрочем, прапорщик — это в прошлом. Штаб Белого движения присвоил вам внеочередной чин — поручика, который подтвержден приказом германского командования. — Никакого «штаба Белого движения» не существовало, как не существовало и приказа о присвоении Барсу-Оркану чина поручика. Кротов прибег к этой фантазии только для того, чтобы как-то взбодрить тунгуса, будучи уверен при этом, что проблем с присвоением Барсу-Оркану этого чина не будет. Атаман Краснов такой приказ подпишет.
— Спасибо за чин, — сдержанно отреагировал тунгус, вновь разочаровывая штабс-капитана.
Нет, не чувствовалось в его голосе той пылкости, с которой когда-то молодой прапорщик-тунгус Орканов говорил о Сибирском царстве хана Кучума, о своей принадлежности в ханскому роду, о стремлении возродить историческую справедливость, объединив под своим ханским бунчуком все сибирские народности. Штабс-капитан понимал, что прошло немало лет, и все же ему не хотелось верить, что этот прапорщик, когда-то яростно мнивший себя великим ханом, превратился в обычного тунгуса-оленевода. «Но если окажется, что он и в самом деле так одичал, — сказал себе Кротов, — пристрелю без права на помилование».
— Вы спросили, позволил ли бы я себя арестовать, — неожиданно напомнил Барс-Оркан, словно бы вычитал его мысли. — Нет, конечно. В опасные минуты под рукой у меня всегда имеется трос метких охотников-тунгусов, настоящих воинов, которые запросто перестреляют взвод этих идиотов-коммунистов. — Кротов уже успел обратить внимание, что по-русски Барс-Оркан говорит почти без акцента, а главное, избегает всех тех словечек, которые в его, штабс-капитана, понимании определяют суть «тубильного наречия».
— Эти трое тунгусов знают, что вы были связаны с Белым движением?
— Важно то, что эти трое тунгусов знают, что они… тунгусы. Как только Никола из рода Оркана сказал, что старший из прилетавших несколько раз произнес: «Пристрелю без права на помилование», я сразу же сообразил: это мог быть только штабс-капитан Кротов! А еще понял, что очень скоро штабс-капитан Кротов прилетит в стойбище.
— Мы не в стойбище летели, Барс-Оркан, а в ставку Великого Оркана, хана всех тунгусов.
От неожиданности Оркан вздрогнул, всем телом встрепенулся, но тут же поугас.
— Решили припомнить мне грезы молодости, господин штабс-капитан?
— Благодаря моим стараниям, поручик, теперь это уже грезы абвера, то есть германской разведки, по заданию которой мы сюда и прибыли. Вы знаете о том, что германские войска уже подходят к Москве?
— Знаю. В шатре у меня радиоприемник стоит, на батареях. Старший зять из Салехарда привез. Зоотехник. Совсем советский начальник. Вместо калыма привез. Радио оставил, дочь забрал, в Салехард увез. Дочь увез, радио оставил, — таково оно, течение жизни нашей, тунгусской…
— Кто-нибудь из агентов германской разведки с вами связывался?
— Какой в этом смысл?
— Фюрер планирует довести свои войска до Урала. Но уже теперь мы хотим, чтобы вы, Великий Оркан, будущий хан Великой Сибири, начали объединять вокруг себя сибирские народности.
— Народы, штабс-капитан, народы — жестко, по слогам поправил его Барс-Оркан. — Невзирая на численность.
— «Народности», «народы»… Какое это имеет значение? Стоит ля придираться к словам? Важно другое: со мной прибыл представитель германского командования господин Энрих, — представил он своего спутника.
— Подойдите поближе, — обратился Барс-Оркан к Энриху. — Хочу взглянуть на ваш мундир.
Доселе безучастно стоявший посреди комнаты обер-лейтенант на два шага приблизился к столу. Хозяин этой обители приподнял настольную керосинку и, приподнявшись, подался с ней к офицеру. Энрих презрительно скривил губы, давая понять, что все, что здесь происходит, не только противно ему, но и оскорбляет его арийское достоинство.
— Отличный мундир, — признал тем временем поручик. Штабс-капитан помнил, с каким благоговением отнесся в свое время новоиспеченный прапорщик Орканов к тому офицерскому мундиру, который выдал ему на судне один из колчаковских каптенармусов. — Настоящий, офицерский. День, когда я стал белым русским офицером, совершенно изменил мою жизнь. Белого движения давно нет, мундир мой истлел в тайной землянке, а я по-прежнему остаюсь офицером. А может, всего лишь пытаюсь стать им. В каком чине пребываете, позвольте вас спросить, господин германский офицер?
Энрих понял вопрос, однако ответом его не удостоил, а высокомерно взглянул на Кротова. Тот назвал чин, тем не менее старейшина рода уперся ладонями в колени и набыченно подался вперед, почти налегая грудью на стол.
— Он ведь знает русский, — обратился он к штабс-капитану, не поднимая головы. — Почему не отвечает? Считает, что перед ним представитель недоразвитой расы?
— Господин Энрих является обер-лейтенантом, по-нашенски, поручиком. Кстати, теперь вы равны в чине. Он помнит, что у белых офицеров чины были не такими, как у красных, и не знает слова «поручик», — попытался выйти из положения Кротов, но тотчас же по-немецки прорычал: — Отвечайте ему, обер-лейтенант, отвечайте. Сейчас не время предаваться гордыне.
— Я правильно понял, господин обер-лейтенант, что вас прислали, чтобы я сотворял здесь, за Уралом, ханство?
— Меня действительно прислали сюда, — произнес Энрих, безбожно коверкая слова.
— Значит, никогда больше мы с вами не увидимся.
— Почему?
— Потому что в следующий раз я приму вас в своей ставке только тогда, когда ваши войска возьмут Москву.
— Это будет очень скоро.
— Я не только старейшина, но и шаман из рода шаманов, — медленно перебирал тонкими желтыми пальцами четки Барс-Оркан. — Я спрашивал совета у духов. Они утверждают, что Москвы ваши войска не возьмут. Никогда.
