Двое веселых, почти счастливых людей — под зеленой кроной яблони, когда-то давно посаженной самим Вилли.
— Опасная вы женщина, Софи, — покачал головой Штубер, не в силах оторвать взгляда от фотографии.
— Коварная — так будет точнее. А еще вы хотели признать, что в общем-то мы друг друга стоим. К сожалению, — с трудом изъяла снимок из конвульсивно сжатых пальцев барона, — отец понятия не имел, где вы находитесь и где вас стоит искать. Вы настолько обленились, барон, что даже не находите нужным уведомлять отца о том, что все еще живы. Кстати, чтобы убедить его в вашем существовании, мне пришлось придумывать байку о том, что мы с вами виделись за три дня до моего случайного — исключительно по делам службы — появления в окрестностях «Штубербурга».
— И как отец воспринял вас?
— Сначала настороженно. Затем, как видите, растаял, о внуках размечтался, не забывая при этом флиртовать со мной. Нет-нет, сугубо по-стариковски.
— Сколько же времени вы провели в замке?
— С трудом вырвалась в конце четвертых суток, вызвав этим у барона фон Штубера-старшего искреннюю обиду. Почти весь мой краткосрочный, поощрительный армейский отпуск прошел в этом вот прелестном весеннем саду, — постучала ноготком по снимку, — наш разлюбезный Вилли. Но при этом отец дал слово генерала, что не станет сообщать вам о моем визите. Только что я убедилась, что слово свое генерал держать умеет.
— Мы всего лишь один раз обменялись короткими письмами, считая их проявлением излишнего сентиментализма. Еще дважды я передавал приветы через сослуживцев. Кстати, что касается писем и прочих знаков внимания, то позволю себе заметить, что в этом смысле ваш любимчик-генерал еще ленивее и грубее меня.
— Считайте, что оправдались, — с сугубо женской подковыркой успокоила его Софи. И они одновременно взглянули на часы.
— Вы накормили моих мотоциклистов? — спросил Вилли официанта, доставая кошелек.
— В зале для денщиков, — вежливо склонил тот голову, плотоядно, исподлобья пройдясь взглядом по фигуре Софи. И только теперь, на всплеске ревности, Штубер понял, как ему хочется поскорее раздеть эту женщину, как он истосковался по женской ласке.
Какое-то время они сидели в машине молча, и со стороны могло казаться, что оба они бездумно всматриваются в раскачивающиеся спины следовавших впереди мотоциклистов охраны. Штубер вспоминал рассказ Софи о поездке в замок «Штубербург»; отца, оказавшегося на фотографии под цветущей яблоней рядом с Жерницки, и время от времени нервно подергивал головой, мысленно вторя одно и то же: «Это ж надо! Никогда бы не мог предположить, что эта женщина из одесского ресторана «Аркадия» окажется в твоем родовом замке. К тому же в тайне от тебя и в твое отсутствие».
— Да не нервничайте вы так, штурмбанфюрер, — вкрадчиво молвила Софи, приближаясь подбородком к его плечу. — Не собираюсь я претендовать на ваш родовой замок.
— Верю вам на слово, — проворчал Штубер. — Эта ваша идея с флигелем под иконописную мастерскую... В ней что-то есть.
— Чем ближе мы будем к развязке этой войны, тем больше вы будете видеть в ней смысла. Причем, заметьте, это уже не идея, а вполне конкретное предложение.
— Я обдумаю его. Только боюсь, что сам замок вскоре разбомбят: не русские, так западные союзники.
Софи внимательно присмотрелась к его профилю, немного напоминавшему профиль индейского вождя из книги «Следопыт» Фенимора Купера. То, что она собиралась сказать Штуберу, было столь же важным, сколь и рискованным.
— Послушайте, барон, мы с вами можем хотя бы на несколько минут забыть о том, что идет война, что мир поделен на вражеские лагеря, и поговорить так, будто мы уже оказались в послевоенной Европе?
— А что нам помешает?
— Если в замке расположится мастерская Ореста и мой искусствоведческий офис, ни одна бомба на него не упадет.
Штубер кисло улыбнулся, но, взглянув на серьезное, решительное лицо Софи, так с улыбочкой и застыл.
— То есть вы хотите сказать, Софи?..
— Наоборот, — не позволила ему сформулировать вопрос Жер-ницки, — это вы, барон, хотите заверить меня, что уже через неделю пленный художник будет переведен в статус остарбайтера и отдан в работники вашему отцу. — Все остальное не ваша забота. И поверьте, этот поступок может очень благотворно повлиять на решение вашей послевоенной судьбы. Для вас ведь не тайна, что некоторые зарубежные политики уже призывают объявить НСДАП, СС, СД и гестапо преступными организациями, а всех членов этих служб и организаций предать суду международного трибунала?
Барон несколько минут молчал, затем произнес:
— Признаться, я уже с полгода не видел никаких зарубежных сводок, не читал зарубежные издания и не слушал радиостанции, — он скользнул взглядом по груди Софи и заметил, что куртка ее расстегнута, а рука обер-лейтенанта покоится на расстегнутой портупее. — Неужели действительно все настолько серьезно?
— Вы имеете в виду мою руку на кобуре?
— Нет, стремление англичан и прочих «усеять» площади Германии виселицами и распятиями?
— Всего лишь месяц назад я побывала в Швейцарии, а до этого — в Испании и Португалии. В Цюрихе и Лиссабоне английские газеты появляются на полчаса раньше, чем на Уолл-стрит. И если даже Геринг и Борман заметались, как старые караси в неводе, то вам сам бог велел.
— Уж не вербуете ли вы меня, Софи?
— Кому вы теперь нужны, барон? — вновь поразила она Шту-бера своими спокойствием и категоричностью. — Разве что пойдете с поднятыми руками в сторону Вислы. Тогда не забудьте прихватить одну из листовок, которые сочиняют германские коммунисты, пребывающие в обозе маршала Жукова.
Произнося эти слова, Жерницки вдруг поймала себя на том, что после беседы с гауптманом Шерном чувствует себя как никогда уверенно. Связь с советской разведкой как-то сразу же избавила ее от комплекса вины и предательства. Вряд ли она когда-нибудь вернется в эту страну, и тем не менее. Думать же о том, что связь с Москвой резко усиливает возможность ее провала если не по линии СД, то по линии СИС, ей попросту не хотелось.
— Так, может, вы и листовку мне прямо сейчас вручите?
— Увольте. Я ведь уже сказала, что никому вы, громило-диверсант, теперь не нужны. Кроме, разве что, меня, — успокоительно улыбнулась она и, налегая ему на плечо, повела кончиком носа по мочке уха мужчины.
— Не лишайте меня стойкости, Софи. Это чревато. Потерпите, минут через пятнадцать мы уже будем у входа в «СС-Франконию».
— И так всегда: как только мужчина чувствует, что слабеет, он начинает призывать к стойкости не себя, а...женщину. Однако вернемся к более ясным проблемам. Так вот, мой барон, времена похищений с горы Абруццо чужеземных диктаторов[56] прошли. Наступают времена тонких дипломатов, биржевых маклеров и всевозможных акул бизнеса. Ну, еще коллекционеров произведений искусства, ценность которых с годами только увеличивается. Что-то я не припоминаю, чтобы вы хоть как-то проявили себя в одном из этих международных кланов, мой барон.
— Очевидно, сидя в этом чертовом подземелье, я пропустил что-то очень важное, — задумчиво пробормотал тем временем Вилли.
— После того, как вы организуете мне экскурсию по «Реген-вурмлагерю» и коронуете на остарбайтера Ореста, ваше пребывание здесь потеряет всякий смысл. Если не возражаете, мои высокопоставленные друзья вовремя напомнят о вас Гиммлеру. Не гоже такой бриллиант диверсионной службы гноить в подземельях. Операцию по похищению Сталина не обещаю, поскольку в этом теперь уже никто не заинтересован, но что-нибудь придумаем.
— Например? — шутливо поинтересовался Штубер.
Софи высунула кончик язычка и старательно, как задумавшаяся школьница, облизала им выразительные, четко очерченные губки.
— Например, сделаем вас управителем имперских иконописных мастерских «Штубербурга», в которых под началом мастера Ореста будут трудиться десятки талантливых подмастерий. Ну а сами мастерские превратим в некий искусствоведческий филиал Института Геринга.
Штубер не ответил. И даже не удостоил Софи своей фирменной саркастической ухмылки. Он вдруг почувствовал, что теряет способность удивляться проектам, прожектам и вообще чему-либо, что зарождается в милой головке этой женщины. Самое время умолкнуть и поразмыслить.
Двигавшиеся впереди мотоциклисты исчезли за поворотом дороги, медленно заползавшей в лес и на вершину холма. Это был самый опасный участок дороги, который связывал город с «Регенвурмлагерем». Еще в первый день своего пребывания Штубер приказал вырубить насаждения на расстоянии пятидесяти метров от дороги, но теперь убедился, что если этот приказ и был выполнен, то слишком уж небрежно — остались целые заросли кустарников.
