с ночевкой.
Вскоре без понукания Ворон направился по знакомой дороге.
Солнце уже оторвалось от горизонта, казалось огромным рыжим подсолнухом. Еще нежаркие лучи шарили по дымчатой траве, взблескивали на бусинках росы. Били тысячи серебряных фонтанчиков. Воздух, настоянный за ночь на луговой благодати, звенел от птичьего гомона.
— Ух ты, скока тут земляники! — Заметив ягодник, Марийка попросила остановить мерина. Она было выбросила за грядку телеги босую, в цыпках ногу, не ожидая, когда брат тпрукнет, хотела соскочить, да Мишка не разрешил, на дело едут, а не за ягодами.
— Ишь, егоза. Вот приедем, — пообещал Мишка, — там и ягод попробуете.
Сестры завздыхали: скорее бы этот самый покос.
3
— Приехали, — объявил Мишка.
У сестер пропала всякая обида на брата. Вон сколько здесь ягод! Все довольны, все рады. Фроська, Марийка и Поля, соскочив с телеги, разбрелись по поляне, ползали по траве. Ну и вкусна чудо-ягода земляника! Крупнющая, сочная, она приятно холодила рот.
— Ты где, Маруся? — окликнула сестру Фроська.
— Тута я.
— Иди суды.
— Некыда. Иди ты суды.
Белка тоже направилась на луг. Сластена она, хватала одни верхушки клевера. Больше топтала, чем ела.
Ворону не терпелось освободиться от хомута, он перебирал ногами, тянул шею к аппетитному клеверу.
Распряженный Ворон не отходил от телеги, не выбирал, как Белка, траву, ел все без разбора — все вкусно. Изредка поднимал голову и, убедившись, что хозяин здесь, снова тянул морду к траве.
Одному Мишке некогда полакомиться земляникой. Он насаживал косу, мелкими шажками пускал по ней брусок. Коса радостно звенела: «вжик-вжик-вжика», вплетала свой металлический, еще не опробованный в покосах голосок в перезвон других литовок.
Везде на покосе жвыканье — и спереди, и сзади, до самого Курска, наверно, слышно.
Мишка прикидывал, откуда сподручнее начать. Неторопливо обошел покос, остановился на гривке, упиравшейся в лесную глухомань. У леса, рассудил он, роса высохнет не скоро, там можно косить и перед обедом. Значит, надо выкосить взлобок со стороны солнцепека. Это он знал твердо, прошел хорошую науку у матери Два года назад косили они тут сено. Она и косу отбивать научила.
Мишка во весь размах плеч запустил литовку в разнотравье. С первого взмаха прокос получился неважным. Трава густая, словно овечья шерсть. Пришлось повторить: нескошенные отдельные былки маячили перед глазами. Мать говорила, что косьба зависит не от силы, а от того, какой ритм задашь себе и литовке первым прокосом.
Утром косить легко: трава отмякла, разомлела. Мишка поплевал на ладони и, как делала мать, крякнув, занес косу во весь размах плеч: «ш-ш-жик, ш-ш-жик, ш-ш-жика, ш-ш-жик-а».
Он неторопливо переставлял ноги, делал новый взмах. Перемешанная кошанина немного дымилась и взблескивала от росы.
Мишка широко взмахивал косой, шуршала трава, покорно ложась в ряд. Приятно было ощущать тяжесть косы, как наполнялось силой все тело. «Вжик, вжик, вжи-ка», — пела коса.
Скоро литовка стала красной с зеленоватой оторочкой у желобка. Это сок земляники. Ягод столько — ступить негде. «Вот эт куртинка», — удивился Мишка. Как тут не остановиться! Он отставил в сторону литовку, присел. Земляника из кошанины кажется слаще. Набрал полную горсть, отправил в рот.
Сестры уже набили оскомину и теперь связывали ягоды в пучки, чтобы потом посушить на солнце.
Полакомившись и маленько передохнув, Мишка пучком травы очистил литовку от кошанины, поточил ее бруском. Можно начинать новый ряд. Но ему уже не хватало одного замаха, чтобы сделать прокос. Прокос теперь надо делать с двух заходов. Подустал Мишка, коса уже не казалась ему такой острой, как утром. Да и солнце, выпив росу, палило нещадно. А без росы какая косьба. Особенно стали неподатливыми мятликовые куртинки. После прохода литовки все больше и больше оставалось несрезанных былок. Словно резиновый, мятлик отскакивал от косы, не было с ним никакого сладу. Заупрямился и овсюг, никак не хотел ложиться в ряд.
Мишка снял рубаху, прошел по рядам. Кошанина заметно привяла, расслабилась. Отличный корм будет для Белки и Ворона. Но прежде чем сено попадет в ясли, Алымов с сестрами не раз сам обшарит его зимой, выискивая сушеную землянику, лакомые язычки щавеля.
Белка лежала, пережевывала жвачку. Наелась травы — чуть не лопнет.
Поля удивилась:
— Что у нее во рту, Фрось?
Фроське самой непонятно, она и раньше такое замечала за коровой. Надо у брата спросить.
Сестры направились к Мишке.
— Что она жует? — спросила Поля о корове.
— Ну как тебе понятнее объяснить?.. — начал Мишка. — Белка нащипала травы, а вот теперь пережевывает.
— Ну и сластена.
Мерин зашел в орешник, охаживал себя хвостом по ляжкам, отгонял мух, кивал взад-вперед головой.
Жарко и душно. Пора строить шалаш. Мишка предусмотрительно захватил с собой топор, нарубил черемушин, очистил от веток, сделал заготовки стропил. На каждой стропилине оставил по рогатульке-держаку.
Зачистил стропила, воткнул в землю, подстраховал ударом обушка. Порылся в карманах, выудил из них четыре ржавых гвоздя. Два первых держаков приколотил к суку дикой груши. Вторая пара не требовала подстраховки, держалась прочно. В зарубки Мишка уложил орешины, сверху стропила утяжелил парой жердин. По сторонам приладил несколько сучковатых палок-растопырок.
Крыли шалаш всякой всячиной — ветками боярышника, крапивой, будыльями прошлогодней рогозы. Сверху наложили мелколистного подмаренника, свежесорванных ромашек, смолки липкой. У входа в шалаш на тонких веревочках сестры развесили венки, пучки земляники.
Хорошо в шалаше. Прохладно. Он сразу же пропах ароматом лугового разнотравья.
В шалаше Мишка оборудовал с трех сторон смотровые дыры. Все как на ладони: и Ворон с Белкой, и покосы. Сосед Алымова справа — дед Артамон, слева — Анненков-Бородавка. Шалаш у Артамона небольшой — на двух человек. Есть где отлежаться, и ладно.
Мишка еще раз обошел шалаш, остановился у дикой груши.
— Э-ге-гей! — Это дед Артамон звал Мишку.
Мальчишка приглашению рад. Пошел прямо по рядам к шалашу соседа.
Артамон угостил Мишку салом, свежим луком.
— Как дела, косарь? Устал небось? — Дед сощурил глаза, ласково потрепал Мишку за вихор. — Я вот, сынок, без родителей остался, когда мне было пять годочков. Спасибо бабке Марфе, отходила, на ноги поставила. Да ты ешь, не гляди на деда, сыт я.
Кто такая бабка Марфа, Мишка не знал. Видно, добрая была старуха. Он сразу же вспомнил о Кузьмичихе. После смерти матери бабка стала первой Мишкиной помощницей. «Наверное, все такие бабки», — подумал Мишка.
Ему показалось, что настал подходящий момент намекнуть Артамону насчет литовки. Еще утром он приметил: прикосник все время отходит, ерзает коса. Мишка не раз пробовал приструнить ее молотком, все равно качалась.
— Коса что-то ерзает,
