дедунь, — обратился за помощью Мишка.
— Няси суды. Чего ж ты молчал?
Артамон повертел косу, запустил в разнотравье, прислушался к жвыканью.
— Тяперь ясно. Отошла маленько. — Дед выбил прикосник, достал из шалаша запасной. Продел в кольцо, постукал молотком. И пошла, и пошла гулять коса в руках деда. — Попробуй-ка.
Мишка потихоньку досадовал: и оплошность-то невелика, сам бы мог устранить, а вот не сумел.
Он размахнулся, прижимая пятку литовки к самой земле, — не хотелось ему сплоховать перед дедом.
— Ну как, ня отходит?
— Отлично, дедуня.
— То-то, с дедом ня пропадешь. Старайся чуток приподымать кончик, — наставлял Артамон. — Он быстрее всего затупляется.
4
К сенокосу основательно готовился и Бородавка. На покос он приехал только на второй день после дележа. Долго ходил по своему участку, хмурился. Привык он к межам, заборам, а тут все открыто, все подряд. И соседи не те, век бы их не видеть.
Кузьма расстроился.
— Эй, дед, — окликнул Бородавка Артамона. — Ты бы хоть чуток травы оставил на межу. Нехорошо как-то.
— Да ты што, Кузьма, всурьез или шутишь?
— Какие тебе шутки. Оставляй, и все тут.
Артамон почмокал губами, снял с них табачную крошку и с излишней горячностью набросился на Кузьму:
— Не морочь голову. Коси свой надел, а я свой. Ты что, рехнулся, что ли? Какая на покосе мяжа?
Уколоть Бородавке деда было нечем. Артамон не занимал у него рожь, не просил гвоздей, потому и разговаривал с ним не как другие — смело, с подковырками.
Бородавка отошел подальше от Артамона, но потом, о чем-то подумав, снова вернулся. Следом за ним, словно приказчик за хозяином, следовал объездчик. Фома услужливо нес две косы — свою и Бородавкину.
Нет, не обрадовался такому соседству и Артамон. Ни поговорить, ни покурить вместе, ни подсобить друг другу. Можно, конечно, попросить покос в другом месте, да все уже поделено.
После обеда Бородавка занялся строительством шалаша. Строил основательно, шалаш стоял особняком, чем-то похожий на мамонта. Был он большой, из двух отсеков. В одном Бородавка сложил конскую сбрую, сделал дощатый закромок. Вторая половина предназначалась для жилья.
Мишке хорошо видно, как топталась у костра Авдотьиха, варила обед, — над чугунком вился парок. Она подносила ко рту большую деревянную ложку, облизывала.
Кузьма был занят своим делом: готовил косы к вечерней зорьке, постукивал молотком по литовке.
— Гляди, парок вьется, — облизывала губы Фроська, кивая в сторону Авдотьихи.
— И хлебом пахнет, — вздохнула Марийка. — Может, пойти, Миш, попросить?
— Гляди, объешься. Лежи уж…
Но вот солнце, потеряв высоту, повернуло на запад. Время отдыха кончилось. Потихоньку стали выходить из шалашей косцы.
Забросив за плечо сразу две косы, Кузьма направился в покосы. Выбрался из шалаша и Мишка. Отмерил, сколько сможет сделать до захода солнца, сколько завтра на зорьке.
Участок для косьбы он выбрал с большим подгоном белого клеверка. Поплевал на руки, начал косить. Трава податливая, покорно ложилась в ряд. Умягчился металлический голосок литовки.
Мишка остановился. Ему показалось, что в одном месте ряд получился каким-то невзрачным и тощим.
Он доложил ряд свежей кошаниной из рядка, что был пышнее и гуще, подбил литовкой, осмотрел. Теперь рядок как рядок. Но и дальше трава была реденькой, словно ее кто-то специально выщипал. «Постой, постой, да это же Екатерининский шлях. Еще в школе Мария Ивановна о нем рассказывала…» Интересно, зачем Екатерине было ехать полем, неужели нельзя было по деревне?
Мишка ступил босой ногой на шлях.
— Во затоптала, ничего не растет.
К Мишке подошли сестры.
— Мы ягоды пойдем собирать.
— Вон валки надо переворачивать, а у вас одни ягоды на уме, — заругался на них брат.
Сестры поплелись к рядкам.
Работа у них шла вяло. Но вот Фроська предложила сестренке, давай, мол, наперегонки. Марийка раздумывала: стоит ли? Ведь у Фроськи вилы, вилами, должно, сподручнее. Она поставила условие:
— Давай меняться. Ты бери мои грабли, а я — твои вилы.
— Хорошо, — загорелась Фроська. — Кто проиграет, тому два дня доить корову.
— Давай.
Полинка у них судьей. Она наблюдала, как ловко переворачивала ряд Марийка, как старалась обогнать ее Фроська.
Переворачивать сено вилами оказалось намного проще и удобнее. Граблями тоже неплохо получалось, но в них застревали то былка морковника, то плеть мышиного горошка.
Фроська уже выбилась из сил. «И зачем дурочке было спорить. Сама отдала вилы, недотепа».
Марийка ушла от нее метров на пять вперед, крикнула: «Догоняй!»
Волосы у Фроськи растрепались, юбчонка сбилась набок, закровенели водянки на руках.
— Что эт вы тут устроили? — Мишка подошел к сестрам.
— Поспорили они, — разъяснила ему Поля. — Не мешай им, Миш.
— Как это не мешай? Идите-ка суды.
Сестры, не глядя друг на друга, угнув головы, подошли к брату.
— Тебе, Фрося, доить корову, — подвела итоги спора Поля.
После работы сестер совсем не стало видно рядков.
Марийка и Фрося готовы были заплакать.
— Мы не будем так больше, Миш.
— Ладно уж, на первый раз прощаю. Вот так надо. — Мишка показал, как переворачивать рядок. — Понятно?
— Понятно, — повеселели девчонки.
Вечерело. Огромное красно-медное солнце, коснувшись горизонта, неподвижно подержалось с полминуты, будто раздумывало, все ли успело сделать за день. Зацвенькали в лугах кузнечики. На траву пала роса. Но земля долго еще не отпускала тепло.
Сестры стали приставать к брату: мол, пора, Мишуня, домой.
— Так мы же с ночевкой приехали, — напомнил брат. — Я только работать начал. «Придется сегодня возвращаться. А завтра не возьму с утра, поеду один. Часикам к десяти освобожусь, тогда и приеду за ними».
5
На четвертый день сено сгорнули в кучки. Оно было еще кое-где с сырцой, но зато его легче перевозить — меньше крутни. А досушить — и на подворье.
Мишка забрался на повозку. Сено подавали Марийка с Фроськой. Вилы одни, потому работали поочередно. Они сразу же запыхались: не так просто подать навилень на воз. Пришлось звать на помощь деда Артамона. Дед помог и увязать сено. Причесал граблями бока, подал Мишке оскребки, кинул ему наверх вожжи.
Сестры стали приставать, чтобы брат посадил их рядом с собой.
— А не забоитесь?
— Не-е.
— Тогда залезайте.
Фроська вскарабкалась с трудом. Пятерней смахнула пот со лба.
Марийка оказалась слабее — ничего у нее не вышло. Такой скользкой оказалась веревка, что не удержаться.
Поля тоже сделала попытку взобраться на воз, но шлепнулась на землю, сбила коленки, заплакала.
Девчонкам пришлось идти пешком.
Ехали потихоньку, боялись перевернуться. Даже Ворон ступал осторожно.
Фроська подползла к Мишке, крепко держалась за веревку. Улеглась на живот, приподняла голову. Так высоко — дух захватывает. Вся деревня как на
