скажет что-то очень важное.
— Запомни, Миша, двадцать миллионов голодающих в стране. А то и все тридцать. Трид-цать! Кумекаешь?
И, обнадеживая какой-то мыслью скорее себя, чем Мишку, Антон заключил, что, мол, справимся и с этой бедой. Избач поинтересовался, как у Мишки нынче с хлебом, уродил ли, спросил, скоро ли собирается жать.
Заскрипели половицы. Антон опять заходил по избе крупными шагами.
— Ничего, Мишуня, в беде тебя не оставим. Подсобим. И еще вот что тебе я скажу: не забывай, что ты сын Федора Алымова-ррреволюционера.
Долго не шел к Мишке сон. Закинув за голову руки, он лежал с открытыми глазами. Растревоженный беседой с избачом, Мишка вспоминал то отца, то самого Антона. Значит, вот каким был папаня. Революционером! Алымов несколько раз повторил это слово, пришедшееся ему по душе.
Выходит, и избач тоже революционер, ведь он был заодно с отцом.
Мишка хотел причислить к революционерам и Макара Васильевича, но не сделал этого, ведь председатель сельсовета большевик. Только вот не совсем понятно, чем отличаются революционеры от большевиков. Почему отец был не большевиком, а революционером? Ведь должна же быть между ними разница.
2
Старый материнский цеп пришел в негодность. Мишка вертел его в руках, постукивал молотком, обследовал тяжелый, вытертый до блеска дубовый бич. И вроде крепкий еще, а вот лопнул то ли от сухости, то ли от работы. И держак ненадежный, с дырочками на концах, из которых при постукивании во все стороны летел желтоватый дымок трухи.
Повертел в руках, что-то прикидывая. «Не годится».
— А ты возьми окосье, — подсказала Фроська, — ничего с ним, Мишунь, не случится.
И то верно. Обушком топора выбил прикосник, снял косу. Осматривая косье, высоко поднимал его над головой, взмахивал, словно в руках был настоящий цеп.
Мишка вздохнул: тяжеловато окосье.
— Подрежь чуток, — опять нашлась Фроська.
Мишка принес из сарая бичи. Отец раньше всегда делал заготовки для цепа.
Нехитрый вроде бы инструмент, кажется, минутное дело приладить бич к держаку, а вот пока ничего не получается. Привязать бечевкой? Попробовал сделать так. Взмахнул цепом, бечевка развязалась, бич отлетел, глухо брякнул о землю.
«Эх, — вздохнул Мишка, — вот бы делов натворил, оторвись нечаянно бич во время молотьбы. Мог бы запросто стукнуть кого-либо из девок по голове».
Мишка отрезал от старой уздечки сыромятный конец, сплел вчетверо. Один конец приколотил гвоздем к бичу, другой — к держаку. Ну чем не цеп? Почти новенький, не хуже, чем у соседа Сидорова.
Ток подбивали втроем. Для него подобрали новое место. Мишка очертил площадку наподобие круга. Земля тут твердая, давно не пахалась. Да и с подъездом никакой мороки — есть где разложить снопы.
Присев на корточки, Мишка принялся счищать затравенелую дернину. Языкастая лопата до блеска слизывала верхний слой.
Для сестер брат изготовил специальные толкушки: на чурбаки прибил держаки.
Сначала обошли по внешней стороне круга. «Топ да топ, топ да топ», — толкушки то поднимались, то опускались. И в такт этим «топ да топ» притоптывала ногой Фроська.
— Я уже до ста досчитала, — похвалилась Марийка.
Счет выше ста она не знала, и Фроська посоветовала после каждых ста «топ да топ» класть на землю палочку. К обеду посчитали: у Марийки была лесенка из десяти палочек.
— У тебя тысяча «топ да топ», — похвалил ее брат. — У Фроськи тысяча сто.
— Ты лишние палочки подсунула, — обиделась на сестру Марийка.
— Крест святой, не ложила.
— Ну и обманщица. — На глазах у Марийки слезы.
Пришлось вмешаться брату.
— Хватит вам ругаться. Как маленькие, — и пригрозил: — Вместо «топ да топ» будет вам от меня «шлеп да шлеп».
Сели передохнуть. Фроська отошла в сторону, — палочек не подкладывала, ни в чем перед сестрой не виновата. Обидно, очень даже обидно.
Лежа на непаханой бровке, по-мужски широко растопырив босые, в цыпках ноги, Мишка наблюдал за полетом ястреба. Легко ему, даже крыльями не машет, все видно вокруг. Наверное, выслеживает мышь. Вот бы себе подняться на такую высотищу! Оттуда и Курск можно увидеть. А поднимешься повыше — взору откроется сама Волга.
Вспомнились слова Антона Круглова: в стране тридцать миллионов голодающих. И тут вон нелегко, а надо бы помочь. Побыстрее хлеб обмолотить, а там видно будет. Хоть избач говорил, что налог вряд ли возьмут, земли, мол, у Алымовых немного, все равно будет стыдно прятаться за спины мужиков. Да и не хуже других они живут. Жаль вот, что рожь не особенно уродила. Пудов двадцать пять с десятины, может, и выйдет, но и семссуду надо вернуть, и на семена оставить.
Бородавке легче. Четырнадцать десятин имеет. Люди поговаривают, что и в соседнем зиборовском деревенском обществе вроде бы у него еще две десятины земли. А ведь они, должно быть, нигде не числятся. И тут, в Жизлове, полторы десятины для отвода глаз на свою бабку записал. С них вряд ли продналог возьмут. Ну и жаден этот Бородавка, все готов заграбастать. Вот из-за таких и батька в ссылку пошел. Антон правильно говорит: «И чего Макар Васильич с ними цацкается?»
Мишка посмотрел в поле. Там мужики делали первые прокосы во ржи. Кое у кого на наделах появились первые копны.
«Скоро и мне начинать», — подумал Мишка.
Оно можно было бы и раньше, да рожь по окрайкам еще зеленовата, в последнюю очередь досевалась.
На наделе Бородавки было человек шесть. Они усердно махали крюками[3], долг отрабатывали.
Алымов заметил, как Бородавка время от времени поглядывал в сторону его надела.
Мишка посмотрел на сестер:
— Что он зыркает на нас?
— Сама не знаю, — ответила Фроська.
Отложив в сторону крюк, Бородавка направился к Алымовым.
«Неужели за долгом?» — мелькнуло в Мишкиной голове.
Кузьма зло размахивал своими пудовыми кулачищами, которыми запросто можно было убить лошадь, матерился. Левая бровь у Анненкова на целый палец выше правой. И над ней, словно кочка на замшелом лугу, восседала бородавка.
— А ну, к ентовой матери проваливайте отсюда! — закричал Кузьма.
Ток подбивал Мишка на своем наделе, но по неосмотрительности ребята набросали дернины на парующие десятины Бородавки.
— Уберем, Кузьма Васильич, сами видим.
— Видите, а набросали.
— Да мы не понарошку. Уберем.
— Пос-мот-рим, — процедил сквозь зубы Анненков.
Конечно, нехорошо получилось. Так не по злому умыслу набросали. И все из-за Фроськи. Это она первую дернину бросила на бровку, но дернина скатилась с межи на чужую землю. Вторую дернину кинула Марийка. Вот так и появилась здесь кучка.
Очень уж устали ребята. В тот день убрали они лишь часть дернины, а остальную решили завтра-послезавтра.
Домой шли берегом
