ладони! Сестрам хотела помахать, да руки боязно отпускать от веревки. И как это брат не боится, подергивает себе вожжами. Он такой, Мишка, он все может.
Поскрипывала телега, плыл над дорогой аромат луга.
Мишка оглянулся. Везде возы, справа и слева — до самой деревни. Жизловцы свозили к своим подворьям сено. И обернется оно зимой теплым парным молоком, жеребячьим гоготом по сараям, веселым скрипом телег по весне.
Перед Стешкиной балкой Мишка слез с воза. Передал вожжи Поле, а сам с Марийкой уперся в задок телеги, помогая Ворону тянуть поклажу.
Сено сбросили сзади подворья. В тот день они съездили еще раз на покос. А через неделю Мишка управился и с Кузьмичихиной делянкой.
— Спасибо, внучек, — благодарила она Мишку. — Если б не ты, так бы и осталась моя коза без корма.
Когда Мишкино сено высохло, часть уместилась на чердаке сарая, остальное сложили за подворьем, заботливо оправив его сухими ветками.
ГЛАВА 5
Братцы! Родине поможем,
Чтоб союз наш рос и креп,
Голодающим Поволжья
До зарезу нужен хлеб.
(Надпись на плакате).
1
Мишка не успел опомниться от сенокоса, как нахлынула еще более изнурительная и суматошная пора — жатва. Она не идет ни в какое сравнение с сенокосом. Да о нем уже и забыли. Фома-объездчик остался теперь вроде бы и не у дел. Откланялись, отшептались с Фомой жизловцы до следующего сенокоса.
Все сейчас толкуют о жатве, о хлебе: и Алымовы, и Бородавка, и председатель сельсовета Макар Васильевич. Тысячи сельских «бухгалтеров», вроде Мишки, считают, пересчитывают предстоящий хлеб, прикидывают, сколько уйдет на семена, сколько оставить себе на пропитание, будет ли что выделить для продажи на базаре.
Все ждут хлеба: и Ворон, и Белка, и даже рассохшаяся дежа. Чтобы не мозолила глаза, Мишка спрятал ее в чулан. Давно выветрился из дежи хлебный дух. Последний раз склонялась над ней Фроська еще весной, в половодье, тыча кулачки в парное и податливое тесто.
Мишка и не увидел, как разошелся пуд муки, взятый взаймы у Бородавки. Он вспомнил, как взвешивал Кузьма муку на безмене, процеживал ее через пальцы, боялся, что передаст лишку, приговаривал:
— Для хороших людей не жалко…
…Мишка решил сходить в избу-читальню к Антону Круглову. По деревне уже месяца три ходили слухи о каком-то продналоге, а что это за штука такая, никто толком не знал. А у Антона газеты, да и сам недавно в Курске побывал. Может, слышал чего.
И вот Мишка идет по деревне. Мимо проехал на лошади Фома-объездчик. Такой важный — словно господин какой. Потом встретился дед Артамон. Он остановился рядом с Мишкой, оперся о грушевый посошок.
— Куда это ты направился?
— Да к Антону Круглову.
— Сходи, сходи, может, чего о хлебе узнаешь. Тады зайди, расскажи.
— Ладно, дедунь.
Дед, покашляв в кулак, побрел своей дорогой.
Вот и школа. Всего два года ходил в нее Мишка. Ему с Фроськой повезло. Многие жизловские ребятишки никогда не ходили в школу — бедность не давала. Оно и Мишка, может быть, не ходил бы, да мать выполняла наказ отца, чтобы дети учились грамоте.
Мишке очень хотелось увидеть свою бывшую учительницу, Марию Ивановну. Она, наверное, знает о продналоге, но зайти в дом постеснялся, а во дворе школы никого не было. И Мишка, посмотрев еще раз на окна, выходившие на улицу, пошел дальше.
Изба-читальня размещалась в левом флигеле здания.
При пожаре в 1914 году он сильно пострадал. Один угол и по сей день прокопчен, кирпичи потрескались от огня, выщерблены,
Мишка задержал шаг. А ведь это отец помещика фон Рамма поджег. Говорят, в одних подштанниках барин выскочил.
Мишка вздохнул. Не один раз кое-кто из жизловских мужиков попрекал семью Алымовых этим поджогом — без хлеба, мол, остались: как ни плох был помещик, а кусок хлеба можно было заработать у него.
Да и Мишке тоже не раз доставалось, разбойное, мол, семя растет. Эх, был бы жив отец!
Дверь в читальне открыта. Антон расставлял на полке книжки.
— А, Мишуня, проходи, — обрадовался Антон. — Давненько не заглядывал.
— Да некогда все.
— Понимаю, понимаю. Ну садись. — Антон посадил Мишку на скамейку. Был он, как всегда, в застиранной солдатской гимнастерке, аккуратно подпоясанной ремнем. — Не обижает там тебя контрра деревенская? Ты только скажи, мы ее… — И Антон, не договорив, стукнул кулаком по столу. Говоря, он всегда нажимал на звук «р», оттого речь его казалась особенно страстной. Избач поправил гимнастерку, опять стал ходить взад-вперед по избе. «Какой молодой, — подумал Мишка, — а уже на фронте побывал».
Антон неожиданно остановился около Мишки.
— Эх и потрясли мы с твоим батей фон Рамма. Да и сейчас, был бы Федор Матвеич живой, кулакам спуску бы не дал. И что Макар Васильич с ними цацкается? Под коррень шашкой их вырубать надо. Под коррень!
У Антона побагровела правая, изуродованная часть лица.
— Ничего, Мишуня, теперь правда на нашей стороне. Не зря же столько жизней за нашу революцию положено. Вот и батя твой за нее в землю лег. Придет время, поверь, и до своих мироедов доберемся. Как люди заживем, вот увидишь. Вот слышал, продналог ввели?
Антон достал из нагрудного кармана гимнастерки зачитанную газету.
— Вот, читай. — Избач выразительно поднял палец, улыбнулся.
Не все было понятно Мишке, и Антон принялся растолковывать ему решения десятого съезда партии.
— Ты вот покумекай, легко ли было нам в гражданскую? Со всех сторон нас обложили: с юга Деникин пер, с востока — Колчак, с запада — Юденич. А за спиной нашей голову всякая контррра поднимала. А ведь Красную Армию кормить надо было, патроны делать, обмундирование шить. Без этого не навоюешь. Вот и пришлось у крестьянина хлеб подчистую брать. Теперь другое дело. Контрру мы побили, вот и решило государство твердые хлебные поставки ввести. Теперь у крестьянина будут брать лишь часть хлеба, а остальным пускай сам распоряжается. Теперь тебе понятно?
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — возразил Антон, продолжая ходить по избе. — Ты думаешь, легко нам сейчас? Страна разрушена, а тут еще в Поволжье голод. Если бы только в Поволжье. Вот подойди сюда.
Антон подвел Мишку к двери. Лицо избача сделалось печальным. На двери были расклеены плакаты. На одном из них нарисован ребенок с протянутой рукой. Казалось, мальчик задыхался от крика. «Хочу хлеба», — прочитал Алымов подпись под плакатом, написанную словно кровью большими красными буквами.
Антон поднял указательный палец, что означало: он сейчас
