речки. Сестры стали уговаривать брата искупаться. Мишка заколебался. Ему самому хотелось ополоснуться, все тело ныло от работы и пота, да и ребята-сверстники на том берегу звали. Но с девчонками тут надолго застрянешь, им бы дорваться до воды — до вечера не выгонишь. «Как-нибудь в другой раз», — подумал Мишка, подталкивая в спину девчонок.
ГЛАВА 6
Настоящим объявляю всем техническим
и ответственным работникам
Чаплыгинского волисполкома,
что они с 10 ч. утра 16 августа считаются
мобилизованными для изъятия
у населения продналога и семссуды.
Завед. отделением Управления Сорокин.
(Из приказа № 3
Чаплыгинского волостного
отделения управления).
1
К середине лета 1921 года положение с хлебом во многих губерниях резко обострилось. Голодала главная житница страны — Поволжье.
Страшной засухой были охвачены Башкирия, Алтай, юг России. Голодно было и в самой Москве. Стояли многие заводы и фабрики без сырья и топлива. Тень голода маячила над Пензой и Орлом, Воронежем и Курском. Измотанная в неравной схватке с белогвардейцами, еще не оправившаяся от ран, не успевшая оплакать погибших и пропавших без вести, вдохнуть жизнь в заводы и фабрики, Советская Россия была снова в смертельной опасности.
Москва бомбардировала Курский губком и губисполком телеграммами, требовала ускорить отправку хлеба голодающим губерниям. Письма с пометкой «Курск. Губисполкому» шли из сельсовета, волостей и уездов. Десятки ходоков толпились ежедневно у дверей кабинета председателя губисполкома, приемной секретаря губкома партии Карла Яновича Баумана, просили помочь гвоздями, керосином, ситцем. Из губкома и губисполкома пока шли одни обещания. Вместо этих и прочих товаров губерния посылала на места своих уполномоченных. Были среди них просто уполномоченные, и рангом повыше — особоуполномоченные, и самые главные — чрезвычайные уполномоченные.
Хлеб считали в сельсоветах, волисполкомах, уисполкомах, губкоме и губисполкоме. Хлеб считала Москва.
Хлеб России считали в Париже и Лондоне, Берлине и Нью-Йорке. Считали, прикидывали, долго ли еще протянет Москва, скоро ли станет на колени.
Все подсчитала Москва. Каждую десятину, каждый пуд необмолоченного, но уже проведенного по бухгалтерским книгам хлеба.
…Карл Янович Бауман закончил свое выступление на совещании уполномоченных в губкоме.
— Вот такие, товарищи, дела. Смертельный враг схватил нас за горло. Он не менее опасен, чем Деникин и Колчак, вся вместе взятая белогвардейская сволочь. Сейчас вы разъедетесь по местам. Надо как можно быстрее провести сходки крестьян. В деревнях уже начали молотить хлеб. Упустим момент — не выполним план по продналогу…
Карл Янович прошелся по сцене. Статный, красивый и молодой. И эту молодцеватую статность еще больше подчеркивали ладно пригнанный синий китель с отложным воротником и накладными карманами, уверенный, хорошо поставленный голос. И только глаза, большие, светлые, с синеватым оттенком, густые черные брови, то хмурые, сдвинутые к переносице, то вскинутые вверх, заметно выдавали волнение. Его лицо словно бы говорило: вот так, товарищи уполномоченные, спасение голодающих зависит от вас и только от вас.
Бауман снова поднял глаза, уверенно и твердо посмотрел в зал, взгляд, скользнув по первым рядам, устремился в глубину, на задние ряды. Он, казалось, пытался угадать мысли сидящих в зале, изучал их взгляды, жесты, чувствовал, видел, что его озабоченность передалась и им, уполномоченным. Иные из них вполголоса переговаривались, тоже морщили лбы, время от времени поглядывали в сторону президиума, старались без спешки постичь логику мыслей секретаря губкома, глубину и аргументированность приведенных фактов. Другие вглядывались в карту страны, где были обозначены голодающие губернии, будто пытались увидеть, что там за изгибами красной линии, окаймлявшей большой кусок территории страны вправо и влево от Волги.
Бауман еще плохо знал этих людей. Не прошло и года, как он возглавил губернскую партийную организацию. Но уполномоченные больше знали о секретаре губкома, чем он о них. Знали, что новый секретарь окончил Киевский коммерческий институт, что был инициатором и руководителем национализации банков в Киеве, что, несмотря на свою молодость (ему не было и тридцати лет), успел побывать в ссылках и тюрьмах, что в пятнадцать лет стал профессиональным революционером.
— Какие, товарищи, ко мне будут вопросы? — Карл Янович обвел взглядом собравшихся.
С места поднялся чрезвычайный уполномоченный по Курскому и Фатежскому уездам Гриш.
— Какое сейчас положение с обеспечением хлебом Петрограда?
На карте страны Питер был обозначен большой красной точкой, обведенной двумя черными кружками, как и Москва, не был заштрихован карандашом. У Карла Яновича не поднялась рука зачеркнуть Питер, словно он боялся причинить ему дополнительную боль.
Бауман взмахнул указкой:
— Положение с обеспечением Петрограда хлебом еще сложнее, чем Москвы. Скажу больше, там снова поднимает голову контрреволюция. Но партия, товарищи, принимает все меры, чтобы помочь городу.
— А как с кулаками быть, Карл Янович? Хлеба у них будет много. Вряд ли они сразу отдадут, — усомнился чрезвычайный уполномоченный по Чаплыгинской волости Петр Михайлович Николаев.
— Может, из вас кто ответит, товарищи, как быть с кулаком? — обратился Карл Янович к сидящим в зале.
— Не отдаст — силой забирать будем! — выпалил кто-то из уполномоченных. — Чего цацкаться?!
— А как думают другие товарищи?
Мнения разделились. Одни предлагали принять крутые меры, такие же, как и во время проведения продразверстки, другие считали, что нельзя рубить с плеча.
— С кулаками будьте поосторожней, — предупредил Карл Янович. — Максимум терпения и убеждения.
Карл Янович понимал, что трогать кулаков пока преждевременно, ведь и от них зависит, справится ли Россия с голодом и даже больше того — с разрухой, задымят ли вновь заводы и фабрики, будут ли плуги и молотилки, ситец и гвозди, дальнейшее упрочение Советской власти. Значит, надо привлечь на свою сторону не только бедняка и середняка, но и, что особенно важно в нынешней тяжелой обстановке, кулака, заключить с ним хотя бы временный союз.
Некоторые уполномоченные удивлялись, к чему такая мягкость к кулаку. И, отвечая на реплики из зала, Бауман продолжал:
— Кулака легко отпугнуть от себя. Он и так напуган нашей прошлой политикой в хлебном вопросе. Разъясните, что ему предстоит сдать лишь частицу, а остальным хлебом он может распоряжаться по своему усмотрению. Повторяю: максимум разъяснительной работы. Это вовсе не означает, что кулака надо гладить по головке.
В тот же день Петр Михайлович Николаев выехал в Чаплыгинскую волость. Его, участника гражданской войны, и раньше посылали в эту волость. Правда, не в качестве уполномоченного, а в составе агитотряда. Там он проводил собрания в партячейках, выступал перед партийными и советскими активистами, был немного знаком с волисполкомовским начальством.
Николаев улыбнулся. Ему вспомнились слова Баумана: «Выражаю
