Мишка привык называть жизловских мужиков: дядь Вась, дядь Гриш, а вот Баумана не назовешь дядь Карл. «В случае чего, — подумал Мишка, — буду говорить — товарищ Бауман».
С Николаевым, конечно, не так боязно. Тут его все знают. Однако Мишка приметил: Петр Михайлович не сразу направился к двери. Походил по приемной, бросил взгляд на плакаты, висевшие у небольшого столика, на табличку, где были указаны часы приема у Баумана.
Наконец Петр Михайлович взялся за ручку, осторожно потянул на себя дверь.
— Разрешите?
— Петр Михайлович? А я только что о тебе вспоминал. Проходи. С кем это ты? Неужели с товарищем Алымовым?
— Так точно, Карл Янович, — по-военному доложил Николаев. — Это и есть товарищ Алымов.
Мишка мялся у входа, опустил голову, шмыгал носом.
— Ты что это, брат, невеселый? — улыбнулся Карл Янович. — Давай-ка знакомиться. Карл Янович Бауман, секретарь губкома. — Бауман положил руку на Мишкино плечо. — Ну, пойдем к столу. С кем же ты живешь, Михаил Федорович?
— С сестрами. Фрося у меня старшая. Маруся чуток поменьше. А Поля совсем маленькая. С нами еще бабушка живет. Она нам как своя, — рассказывал Мишка.
Бауман улыбнулся:
— Что ж, слушаются тебя?
— Ага, слушаются. Фрося даже молотить цепом хлеб научилась, а Маруся так и корову подоит, и печь, если надо, растопит.
— Ты смотри, какие они у тебя помощницы.
Бауман поднялся с дивана.
— Молодец, Михаил Федорович, геройский поступок ты совершил, братскую солидарность с голодающими Поволжья проявил. И за это тебе революционное спасибо. За тобой теперь обязательно потянутся другие.
— Уже потянулись, — не дал договорить Карлу Яновичу Николаев. — По пути сюда нам встретились обозы с хлебом.
— Вот видишь! Да понимаешь ли ты сам, что сделал?
Бауман прищурил глаза.
— Мы вот зачем пригласили тебя, Михаил Федорович, в губком. В стране трудное положение с хлебом. Очень трудное. А тут еще не хватает угля, плугов, ситца, гвоздей. Стоят заводы, фабрики. Вот подойди сюда. — Карл Янович остановился у карты страны. Была она испещрена какими-то непонятными для Мишки флажками, большими и маленькими овалами, к которым тянулись красные линии.
Николаев догадался, что это была та самая карта, которую Карл Янович приносил на совещание уполномоченных. На ней стало больше овалов, они продвинулись еще ближе к Москве. Овалы, обозначавшие голодающие губернии, появились у Нижнего Новгорода, Сызрани, в Придонье…
Бауман водил указкой по карте, показывал Мишке, где особенно трудно.
— Самое трудное положение вот тут, — указка Баумана остановилась у Астрахани. — А эти вот красные линии — маршруты, откуда поступают пожертвования голодающим.
— Знаю, — выпалил Мишка. — Недавно у нас в деревне были голодающие оттуда. Мы их картошкой, молоком угощали. И на дорогу дали. Говорю им: оставайтесь, как-нибудь прокормимся. Не остались, — вздохнул Мишка.
— Да, тысячи голодающих остановились в Курской губернии. Видно, мы еще плохо разъясняем крестьянам смысл новой экономической политики. Главный хлеб голодающим губерниям еще не поступил.
Бауман взял Мишку за плечи.
— Ты должен, я подчеркиваю, должен помочь нам. Сам ты, вижу, хорошо понял смысл нашей хлебной политики. Надо растолковать крестьянам, что от них и только от них зависит судьба голодающих, судьба Советской власти. Вот как стоит, Михаил Федорович, вопрос.
Бауман смотрел на Мишку и Николаева, словно все сейчас зависело от них, как пойдут дела в губернии с развертыванием продналоговой кампании.
— Рассказывайте обо всем подробно, не бойтесь вопросов. А они обязательно будут. Дело это новое. Словом, действуйте, товарищи, как представители губкома.
Говорил Карл Янович медленно, каждое его слово сразу же ложилось на душу.
— Смотрите, осторожней будьте, — предостерег Петра Михайловича и Мишку Карл Янович. Бауман говорил, что в губернии неспокойно: кое-где кулаки терроризируют население, убивают местных советских и партийных активистов.
«Наши пока помалкивают, — подумал Мишка. — Молчат до поры до времени. Чуть тронь — и они начнут стрельбу».
— Значит, едем, Михаил Федорович? — заканчивал разговор Карл Янович.
Бауман направился к двери.
— Извините, я сейчас.
Секретарь губкома вызвал секретаршу. Из их разговора стало ясно: речь идет о каком-то фотографе.
— Надо тебе, Михаил Федорович, сфотографироваться. Сейчас тут будет фотограф. Да и покушать вам пора, обеденное время уже.
В кабинет постучали.
— Входите.
— Здравствуйте. Вызывали, Карл Янович?
— Проходи, проходи. Тут вот какое дело. Надо бы его портрет сделать. — Карл Янович жестом указал на Мишку.
— Это мы мигом.
Не ожидая дальнейших распоряжений, фотограф приступил к делу.
— Подожди, не суетись, — жестом руки остановил Карл Янович фотографа. — На-ка, причешись, Михаил Федорович. — Бауман вынул из кармана расческу, протянул Мишке. — Нет, лучше я сам.
— Что вы, товарищ Бауман! — заупрямился Мишка. — Да разве я без рук?
— Какой красивый чуб, — будто не слыша возражений, хвалил Карл Янович Мишкины волосы, зачесывая их набок. — Глянь-ка в зеркало. Как, товарищ Николаев, пойдет? — подмигнул он Петру Михайловичу.
— Хлопец что надо.
Фотограф не раз еще подходил к Мишке, поправлял рубаху, просил не вертеться.
— Так, так, смотри вот сюда, — фотограф выставлял в сторону правую руку, оттопыривал указательный палец, просил смотреть на его кончик и никуда больше. Смотреть на палец Мишке надоело, ему было бы гораздо интереснее потрогать блестящие кнопки фотоаппарата, заглянуть под накидку: что там?
Фотографу опять что-то не понравилось, и он перенес треногу на новое место.
— Сейчас, сейчас. Внимание! Снимаю!
Фотограф собрал треногу.
— Как можно больше экземпляров. Во все волости пошлем, в Москву — Ленину, — наказывал фотографу Карл Янович.
4
Проводив гостей, Карл Янович задумчиво ходил по кабинету: то вдруг останавливался, теребил пуговицу на кителе, что-то припоминая, то к карте страны подходил, будто пытался увидеть Мишкину деревню Жизлово. Улыбнулся, припомнив легенду, рассказанную вчера Петром Михайловичем. Отчаянные, видно, были мужики: даже жезл вельможи прихватили. А ведь и правда, подумал Бауман, деревня совсем недалеко от Курска. Надо бы съездить туда. Обязательно!
Встреча с Алымовым растревожила душу секретаря губкома. Вспомнил о своей недавней молодости. Кажется, ничего особенного в юности не было, а вспомнил ее, и заныло сердце в груди. «Как это ничего не было? — возразил сам себе Карл Янович. — Было, очень даже много хорошего было». Хорошо бы на день-другой уехать на родину в Лимбажи, в тихий древний латвийский городок. С поездами, правда, неладно, ходят не по расписанию, но ведь он секретарь губкома, с ним посчитаются железнодорожники. А из Москвы до Петрограда доехать легче. Но мысли свернули, казалось, с проторенной колеи. На поезде, пожалуй, не с руки, не скоро доберешься. А что если на машине? Два дня туда, день дома, два дня на обратный путь. Пять дней, пожалуй, многовато.
Бауман посмотрел на стол, заваленный телеграммами из Москвы с требованиями немедленно организовать
