около уха, потом ловко взялся за волосы.
— Вот так, — приговаривал Шорохов, орудуя ножницами.
— Смотрите, дядь Макар, не наголо стригите.
— Не бойся, чубчик оставлю.
Мишка потрогал колючий затылок, стряхнул с плеч колечки волос.
Они еще раз примерили костюм и ботинки. Мишка надел буденовку.
— Дядь Макар! Михаил Федорович Алымов в Курск ехать готов.
Макар Васильевич приложил руку к треуху, заулыбался.
На другой день в 11 часов дня они выехали в Курск.
Весна! Почернели крутояры Обмети. Пригретые полдневным солнцем и уже освободившиеся из-под снега, они парили, выманивая из садов и перелесков крикливых грачей. На проталины поглядывала и жизловская детвора, радуясь тому, как потихоньку весна отвоевывает у зимы одну за другой высотки, чтобы потом двинуть по всему фронту.
Снег осел, умягчился, стал будто изжеванный. Дорога до самого Курска расслякотилась, раскиселилась. Однако конь шел весело, гукая копытами, и от этих шлепков во все стороны разлетались брызги.
Мишка, сидя на корточках (боялся замарать костюм), щурился от яркого солнечного света, глазел по сторонам. Думалось о том, что вот и еще одна зима позади, что сев, должно быть, нынче начнется рано. Но Мишка не беспокоился, семена у него свои, не надо семссуду брать, в прошлом году урожай был неплохим.
Мишка тронул за плечо Макара Васильевича.
— Хочу еще десятину взять, — раздумчиво проговорил он. — Может, снова придется голодающим помогать.
— Это ты правильно надумал. И в прошлом году во многих губерниях не уродило, — одобрил Мишкины намерения Макар Васильевич.
— Дядь Макар, — не унимался Мишка. — А мы посылку вчерась Ленину отправили.
— И что же вы послали?
— Да травки целебной. Бабушка говорит, что должна бы помочь. Она и лепешку в посылку положила.
Макар Васильевич ничего не сказал, только улыбнулся да одобрительно кивнул головой.
В Курск они приехали во второй половине дня. Макара Васильевича и Мишку поселили в доме крестьянина. Тут же отвели номера и для волисполкомовского начальства. Вечером для гостей был показан концерт художественной самодеятельности.
4
Пленум губисполкома открылся в 12 часов дня. Макар Васильевич и Мншка сели поближе к трибуне. Алымов потихоньку ерзал на стуле, разглядывал зал заседаний, наполнявшийся шорканьем сапог, скрипом ремней, кисловатым запахом полушубков. На трибуну поднимались какие-то люди с портфелями и папками.
Мишка обрадовался, увидев в проходе между рядами стульев Карла Яновича. Был он, как и в тот раз, в синей гимнастерке и таких же синих галифе с кожаными наколенниками.
В зале внимательно наблюдали за Карлом Яновичем, вставали перед ним, когда он останавливался перед кем-нибудь из участников пленума. Было видно, секретарь губкома хорошо знаком с этими людьми.
Мишке показалось, что Бауман ищет кого-то в зале. Увидев Макара Васильевича и Алымова, подошел к ним. Скрипнули сапоги.
— А я смотрю, где же вы есть? Здравствуйте, товарищи. — Бауман протянул руку сначала Макару Васильевичу, потом Мишке. — Как доехали?
— Мы еще учора прибыли, — повеселел Шорохов, тронутый таким вниманием секретаря губкома.
— Концерт смотрели, — добавил Мишка.
— Ну, вот и прекрасно. Сейчас будем начинать. — Карл Янович подмигнул Мишке, мол, не теряйся, все будет хорошо. — Пойдемте на сцену, товарищи, — пригласил Бауман Шорохова и Мишку. По левую руку от себя Карл Янович посадил Алымова, по правую — Макара Васильевича, перед каждым положил по чистому листу бумаги.
Мишка засмущался. Казалось, что все сидящие в зале смотрели на него одного. Только сейчас до него дошло, что эти люди, бросив срочные дела, прибыли из волостей и уездов, чтобы чествовать его, Алымова.
А зал гудел. Томительно долгими показались Мишке минуты, пока люди усаживались в зале.
— Начинайте, — шепнул Карл Янович председателю губисполкома.
Председатель губисполкома объявил повестку дня, предоставил слово Карлу Яновичу.
Бауман остановился около трибуны. Постоял с полминуты, посмотрел в зал. Утих говорок, все устремили взоры на Карла Яновича.
— Товарищи, — начал секретарь губкома. Начал и опять помолчал с полминуты, продлевая торжественность и значимость момента. Голос у Баумана звучный, командирский. — Товарищи, — опять повторил Карл Янович, — мне выпала великая честь от имени Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, от имени рабоче-крестьянского правительства, от имени нашего дорогого Владимира Ильича Ленина вручить орден Трудового Красного Знамени самому юному из присутствующих в этом зале, самому юному герою страны — Михаилу Федоровичу Алымову. Товарищ Алымов первым в губернии награжден таким орденом. Михаил Федорович первый, кто глубоко осознал смысл нашей новой экономполитики.
Зал взорвался аплодисментами. Встали члены президиума губисполкома, участники пленума.
— Товарищ Алымов является образцом для каждого крестьянина, — продолжал Бауман. — Среди нас растет сознательный борец за интересы рабоче-крестьянского дела.
Карл Янович положил перед собой бумажку.
— В адрес губкома, товарищи, недавно поступило письмо. Разрешите его зачитать. «Товарищи начальники губернии! Примите от меня и от членов моей семьи большой привет. А еще примите пожелание крепкого здоровья.
Беда свела с вашей губернией летом 1921 года. Пригнал нас голод в деревню Жизлово Чаплыгинской волости Курского уезда. Почти неделю жили мы у Михаила Федоровича Алымова. Передайте ему от нашего имени низкий поклон и самые наилучшие пожелания. Верим, что он вырастет настоящим большевиком. Сейчас у нас полегче. Хлеб поступил. Спасибо, что в беде не оставили. С приветом, Чуднов».
Мишка покраснел. «Вот дедуля, вспомнил-таки. Да еще губернскому начальству написал. А что же он про ребятишек ничего не сообщил? Живы ли? Надо у Карла Яновича адрес попросить».
— Слыхал, Михаил? — толкнул его легонько в бок Макар Васильевич. — Не забыл тебя дед. Полегше у них, пишет.
— Я ему тоже напишу, — кивнул Мишка.
Тем временем Бауман поднял высоко над головой орден.
— Пусть эта награда не будет последней в нашей губернии. Верю, очень, товарищи, верю, что будут у нас новые герои труда. На этом ордене, — указал Карл Янович, — Красное знамя. А Красное знамя — символ нашей республики, символ Советской власти, ее святыня…
…И опять расходилась Обметь, тяжело забухала в крутояры сестринского поворота льдинами, вылизывая шершавым языком из береговых затишков изъеденные каплями сугробы, перемалывала косточки плетневой рухляди. И не было такой силы, чтобы остановить эту мешанину льда, снега и шуги, подпертую еще не растраченной силой Обмети.
И чудилось в полусне Мишке, что не льдины таранят, подминая под себя ивняковую поросль, а тугие ржаные волны бухают о стены его хаты, обдавая ее до самой крыши теплыми хлебными струями.
Примечания
1
Коренная пустынь — бывший монастырь в 12 верстах от Жизлова.
2
Ссуда семенная в СССР — форма помощи государства семенами для посева при стихийных бедствиях или для сверхпланового расширения
