Но дело не ограничивалось даже и этим. Очень часто, в холодные дождливые ночи, когда Крючконогий возвращался домой мокрый, перезябший и с пустыми руками, так что мадемуазель Бебе не могла быть от своего сожителя в восторге и принималась кричать, Жибелотт при первых же звуках ее голоса стучался к жильцам, входил и, видя их расстроенные лица, говорил:
– Ну, ну, чего вы? Плач и скрежет зубовный из-за того, что не удалось набрать тряпок?! Ну так что ж? Зато кролики ловились сегодня хорошо, а ведь старые друзья – не турки какие-нибудь.
– А чем же это доказывается, что они не турки? – спрашивал Крючконогий, который был скептиком, как истинный тряпичник.
– Скажи-ка, доволен ты будешь, если я дам тебе взаймы тридцать су?
– Известное дело – гораздо довольнее, чем теперь.
– Ну, так на тебе, довольствуйся, будь счастлив, вот тебе пятнадцать су.
– Да ведь на пятнадцать-то су и счастье будет наполовину!
– Ничего! Да ты проешь сперва хоть эти. Ну, а не будешь совсем счастлив, так мы там посмотрим.
Крючконогий уходил, покупал себе вместо твердого счастья счастья жидкого, выпивал всю свою долю наслаждения и возвращался домой, до того отягченный счастьем, что падал под его бременем или на углу, или у фонарного столба, или же на первых ступеньках лестницы.
Жизнь, которую устроил ему Жибелотт, очень нравилась Крючконогому, но человек предполагает, а дьявол располагает! Одна неожиданная катастрофа, как карточный домик, разрушила счастье, которое тряпичник считал прочнее скалы.
Месяца три или четыре дело шло очень хорошо. Но в тот вечер, когда произошла драка между Людовиком, Петрюсом, Жаном Робером и Крючконогим, Жибелоттом и Лелонгом, друзья, возвратившись домой, помятые и избитые, с величайшим удивлением увидели в своей квартире двух жандармов в оживленной беседе с мадемуазель Бебе. Оказалось, что она обогатила соломенную набивку своего матраца двумя серебряными приборами, которые украла у соседнего часовых дел мастера, зайдя к нему отдать в починку часы, полученные ею в подарок от Жибелотта.
Увидя друзей, она выразительно подмигнула им. Они, понурясь, поплелись за нею и видели, как она вошла в казарму д'Урсин, куда жандармы впустили ее первую, вероятно, из уважения к ее прелестям.
При этом Крючконогий пришел в последнюю степень отчаяния и стал просить друга, чтобы тот дал ему пятнадцать су, хотя и сомневался, чтобы на такую ничтожную сумму можно было залить такое громадное горе. Так как он был истинный христианин, то и хотел попытаться подчиниться воле Божьей с подобающей покорностью.
К несчастью, прекрасной и миролюбивой Рыжей Бебе между ними не было, и Жибелотт вместо того, чтобы поспешить утешить друга, не только отказал ему, но еще и объявил, что сам очень нуждается в деньгах и требует, чтобы он отдал ему как можно скорее свой долг с присоединением двенадцати процентов на всю сумму, что составляет сто семьдесят пять франков и четырнадцать сантимов.
Это требование уплаты породило между друзьями охлаждение, от охлаждения они перешли к ссоре, а от ссоры готовились перейти к процессу, который, разумеется был бы опасен для свободы Крючконогого, но с ними случайно повстречался Варфоломей Лелонг. Он только за неделю перед тем вышел из больницы Кошен, совершенно оправившись от последствий своего падения и, разговорившись с друзьями, дал им совет и сделал предложение. Совет состоял в том, чтобы они, вместо того, чтобы судиться, пошли к Сальватору, а он уж, наверно, сумеет решить, кто из них прав и кто виноват. Предложение же было еще того приятнее. Жан Бык, Варфоломей Лелонг, желал отпраздновать свое выздоровление и предложил друзьям пройти в трактир «Золотые раковины», распить несколько бутылок бургундского.
Вот почему Жибелотт и Крючконогий, бывшие вчера врагами по той же причине, которая погубила и великую Трою, и поссорила двух петухов Лафонтена, подходили к кабаку и к Сальватору, опираясь друг на друга так крепко и прочно, точно их никогда не разъединяла ни одна слабость или страсть человеческая.
I. Двенадцать процентов дяди Жибелотта
Друзья прошли мимо Сальватора и, точно забыв, что он должен быть посредником между ними в чрезвычайно важном для них обоих деле, ограничились только тем, что почтительно раскланялись с ним.
Сальватор, который вовсе и не подозревал, какой высокой чести они собирались его удостоить, ответил им легким кивком головы.
Они вместе вошли в кабак, остановились у входа и стали глазами искать Варфоломея Лелонга, но его в зале не оказалось.
– Ну что, – сказал Крючконогий, – не пойти ли нам, пока его нет, рассказать наше дело мосье Сальватору?
– Да я и сам этого хочу, – ответил Жибелотт, которому, видимо, этого вовсе не хотелось, – да только я думаю, не лучше ли сначала выпить по стаканчику за три су?
– Это-то не худо, да только уж плати ты, – у меня ночь сегодня была не доходная.
– Разумеется! – согласился Жибелотт. – Два стаканчика водки и «Конституционнель»! – крикнул он гарсону.
Тот подбежал, налил до краев две рюмки водки, подал Жибслотту газету и отошел, унося с собою и графин.
– Ты это что ж такое делаешь? – остановил его Жибелотт.
– Я? – переспросил гарсон.
– Ну да, ты.
– Как что? Я подаю вам то, что вы спрашивали. Вы сказали: две рюмки водки и «Конституционнель», – я вам и принес.
– А графин уносишь?
– Понятно, уношу.
– Так я тебе скажу, ветрогон ты этакий, что так с гостями не поступают.
– А как же надобно поступать с гостями? – спросил гарсон.
– Умные гарсоны делают только заметку на графине, до каких пор отпита водка, ставят его на стол и уходят, а счет сводят уж потом.
– Понятное дело, что счет сводят уж потом! – подхватил Крючконогий самым убедительным тоном.
– А кто из вас будет платить? – спросил гарсон.
– Я, – сказал Жибелотт.
– Ну, так это другое дело.
Он опять поставил графин на стол.
– Послушай-ка ты, блюдолиз, – сказал Крючконогий.
– Это вы мне говорите? – спросил гарсон.
– Я хотел сказать тебе, что ты не особенно вежлив.
– Это вы насчет чего?
– Ты сказал: «Ну, так это другое дело».
– Ну, и сказал. Что ж тут такого?
– А то, что я тебе повторяю: это невежливо. Есть люди, которые сумеют не хуже господина Жибелотта заплатить за твой графинчик водки.
– Очень может быть, – согласился гарсон. – Да только это дело не мое, нам – как прикажут.
– А кто же тебе это приказал?
– Хозяин.
– Мосье Робине?
– А то кто же?
– Мосье Робине запретил тебе отпускать мне в кредит?
– Запретить он мне не запретил, а только велел подавать вам на чистые деньги.
– А! Так это дело другое.
– Что ж, вам так больно нравится?
– Известное дело. Тут честь не затрагивается.
– Значит, она у вас не больно нежная.
– За твое здоровье, старый друг! – сказал Жибелотт.
– За твое здоровье, дядя Жибелотт, – ответил Крючконогий.
Они чокнулись и выпили по стаканчику, каждый по-своему. Крючконогий швырнул его себе в горло, точно письмо в почтовый ящик, а Жибелотт – мелкими глотками, с чувством, с толком и с расстановкой.
– А видел ты вчерашний биржевой бюллетень? – спросил Жибелотт.
– Ты никак забыл, что я и читать-то не умею, – ответил Крючконогий.
– Ах, да, – презрительно протянул Жибелотт.
– Вчера пятипроцентные стоили 100 франков 75 сантимов, – сказал сосед в черном сюртуке, с засаленным галстуком, при медной цепочке и вообще подозрительного вида.
– Покорнейше вас благодарю, мосье Бон д’Амур, – ответил Жибелотт.
Он налил Крючконогому еще стакан.
– Значит, сегодня они опять упадут, – продолжал он.
– Еще бы! Даю за то руку на отсечение! – подтвердил Крючконогий, протягивая руку к стакану.
– А! В таком случае мне надобно покупать! – сказал Жибелотт тоном опытного биржевика.
– Что ж, и я купил бы! – хвастливо проговорил тряпичник.
Он лихо закинул голову и отправил второй стакан за первым. Жибелотт тотчас налил ему третий.
– Заметил ты, как нам поклонился этот Сальватор? – спросил он.
– Нет, не заметил, – ответил Крючконогий.
– Просто в пот меня вогнал!.. Воображает себя царем комиссионеров и важничает!
– А мне сдается, что он считает себя и еще того почище, – заметил Крючконогий.
– Будь я на твоем месте, я согласился бы уладить наше дело по-семейному, не вмешивая между старыми друзьями третьего человека, – сказал Жибелотт, наливая тряпичнику четвертый стакан.
– Да я что ж? Я согласен. Только, по правде сказать, как заговоришь про эти дела, так жажда и замучает!
– Так выпьем еще!
Жибелотт взял графин и налил Крючконогому, у которого уже посоловели глаза, пятый стакан.
– Да, так вот я и говорю, что ты должен мне сто семьдесят пять франков четырнадцать сантимов.
– А я, – возразил Крючконогий, который еще не совершенно утратил способность к вычислениям, – я говорю, что должен тебе всего семьдесят пять ливров и десять су.
