Красное вино - Франтишек Гечко

Велосипедист не остановился у дома Венделина Бабинского. Он обогнул Бараний Лоб и очутился на Волчьих Кутах. Они стояли зеленые, тяжелые от плодов… Марек с сердцем нажимал на педали, проезжая мимо часовни святого Урбана, и упрямо глядел в землю, чтоб не видеть дома с красно-голубой каймой, утопающего в яблоневой листве. Он остановился у домика, когда-то принадлежавшего виноградарскому кооперативу. С прошлой недели здесь — в комнате с кухонькой — поселились новые жильцы: Иозеф Болебрух с женой Магдаленой, в девичестве Габджовой, и с заплаканным сиротой по имени Адам.

— Что поделываете, люди? — Марек вошел, как раз когда они ужинали.

— Марек! — закричал мальчонка, вскочил из-за стола, повис у брата на шее, — видно, не обвык еще на новом месте.

— Не знаю, что с ним будет: то и дело спрашивает, где ты, когда придешь. Как поживаешь, Марек? — И Магдалена протянула брату руку.

Она стала еще красивее, чем была в девушках.

— А про Люцийку знаешь? — спросила Магдалена и осеклась, когда муж с ужасом взглянул на нее.

Марек ничего не знал, и было бы куда лучше, если б он и не узнал ничего. Правда, и так он сделал вид, будто его вовсе не трогает помолвка Люции, которую как раз сейчас празднуют на Оленьих Склонах, но он страшно пожалел, зачем ему на пути попался Негреши. Броситься бы за ним, вырвать бы из рук то письмо — если б не знать, что и это напрасно…

А зять обстоятельно рассказывал, как идут дела его филиала, как чудесно возродились габджовские Воловьи Хребты, как он, Иожко, страшно поссорился с отцом, как взвалил себе на плечи общинные виноградники, после того как Филип Кукия пошел в зятья к Апоштолам, как… как хорошо жить ему, Иожку. Марек сидел, ничего не слыша, не видя, не понимая. Тянул сигарету за сигаретой. Табачный дым поднимался и был похож на облака, что лениво переваливаются над Оленьими Склонами и собираются хмурыми тучами, когда близится гроза…

— Ну, повидал я вас… будьте здоровы! — встал он наконец.

Поднял, прижал к груди Адамка, прежде чем пожать руки зятю и сестре. С поспешностью, не свойственной ему, вскочил на велосипед — и скрылся из глаз волчиндольцев.

ЗАБАСТОВКА

Забастовка началась в самое неподходящее время: за неделю до жатвы, когда на полях «Тюльпана» еще надо было окучить половину свеклы и прополоть всю кукурузу. Забастовка разразилась внезапно, без предупреждения, но организована она была так, что даже поденщики, явившиеся на поле с мотыгами, разошлись по домам. Работы прекратились не только в «Тюльпане», но одновременно во всех крупных поместьях Сливницкой округи. И если до сих пор у помещичьих адъюнктов и оставалось немного времени для сердечных переживаний, то теперь им пришлось встряхнуться и отдать всю свою энергию службе хозяевам, попавшим в переделку.

Пока забастовка касалась полевых работ, хозяева «Тюльпана» не очень беспокоились. В округе, рассуждали они, с избытком хватает поденщиков, которые через два-три дня, самое позднее через неделю, явятся с просьбами нанять их. Надоест бить баклуши, прекратятся субботние выплаты, одолеют тяжкие мысли, когда будут разменяны последние кроны. И тогда, за исключением нескольких заводил, помещики милостиво примут их, а вину за потерю заработка мудро свалят на «звездачей». Партия клеверного листка от этого только выиграет на предстоящих осенью выборах. Однако так уж бывает на свете — все дурное кажется вначале не таким скверным, каким оно оказывается впоследствии, когда все запутается, загниет, засмердит. Так получилось для хозяев и теперь: в понедельник забастовали поденщики, а в четверг с утра к ним присоединились батраки. Тут-то хозяева «Тюльпана» и давай морщиться, да в затылке чесать, да беситься!

В четыре часа утра, когда адъюнкт вышел из конторы, — вместо восьми работников с пустыми мешками в руках его ждал на дворе один Вираг-конюх.

— Бастуем, — встретил он Марека широкой улыбкой на своем давно не бритом лице. — Что скажете, пан адъюнкт?

— Ничего не скажу, — усмехнулся носитель исполнительной власти в «Тюльпане». — Так и знал, что в одно прекрасное утро бы меня этим встретите…

И он зевнул, потому что всего у него вдоволь в «Тюльпане» — еды, воздуха, хлопот, — только сна маловато.

— А что бы вы делали на нашем месте? — настороженно спросил конюх. — Любопытно нам ваше мнение узнать.

— Что бы я делал? — медленно и раздельно произнес адъюнкт. — Бастовал бы!

Вираг-конюх удовлетворенно моргнул.

— Вот это мы и хотели узнать. Вижу — наш вы человек.

— От того, что я ваш человек, вам проку мало. Я, знаете ли, сам часто не разберусь, чей я. Быть может, носы от меня воротить будете. Ругать будете, хозяйским псом обзывать. Ну, это я перенесу. Хуже будет, если вы меня зажмете где-нибудь в углу конюшни и… морду мне набьете. Вот этого делать не надо, но — примите мой совет — бастуйте с умом.

— Грех обижать вас. Мы знаем, что вы бастовать не можете, вы — служащий. Это только нам, батракам… как говорится — «людям физического труда»… — укоризненно сказал конюх с таким видом, будто сожалел, что вообще тратит время на пустой разговор; однако спросил еще: — А как же это — бастовать с умом?

— А так, что вы будете кормить и поить скот, но не будете запрягать, сено возить, кукурузу пропахивать, господ в коляске катать, не будете и коров доить или молоко отвозить. Только кормить и поить, понимаете?

У Вирага глаза заискрились смешинками.

— А навоз как? Вычищать, нет?

— Можете хоть сами на. . . ., пусть больше будет! Но хотел бы я знать, какие у вас требования, чего вы добиваетесь от хозяев?

— Мы бастуем из солидарности с поденщиками, чтоб им платили в день на две кроны больше.

— Этого мало. Вы получаете от хозяев огороды, жилье, держите свиней и птицу, и платят вам не поденно, а помесячно, по договору. Что вам эти две кроны? Вы ведь не голодаете, как поденщики. Такого еще не случалось, чтоб кто-нибудь из батраков помер с голоду или эмигрировал во Францию.

— Этого, слава богу, не случалось, и все же мы живем, как навозные черви! — скрипнул зубами конюх.

— Вот видите — тогда и бастуйте за то, чтоб жить не как черви! Требуйте лучших жилищ: чтоб на каждую семью была комната с кухней, чтоб за плитой стояла одна хозяйка. Требуйте, чтоб увеличили ваши наделы, чтоб вам дали право держать не одну свинью, а две или три. Требуйте