Красное вино - Франтишек Гечко

Вираг сжал руку Марека так крепко, что тот охнул и дернулся от боли. Потом Марек сел на ступеньки амбара и сидел погруженный в мысли, пока не явились батраки за кормами.

В шесть часов утра адъюнкт разбудил Матуша Грайногу, и когда тот, накинув длинный халат, вышел на кухню, сообщил ему последние сведения:

— Не сердитесь, пан сенатор, но я обязан поставить вас в известность, что и наши работники забастовали.

Грайнога опустился на табуретку, прогнал из кухни горничную и служанку и только после этого выругался. Ему не сиделось на месте. Он принес из комнаты бутылку сливовицы, достал рюмки из буфета.

— Первым долгом надо подкрепиться, — сказал он, наливая в рюмки; сливовица оказалась крепкой как огонь. — Еще по одной!

Щипало горло, но надо же было подготовиться к тому, что последует.

— И еще раз!

После третьей рюмки сенатор покосился на своего подчиненного и задал тот самый вопрос, какой задают своим управляющим все помещики, когда им изменяет собственное воображение, избытком какового — за редким исключением — они и вообще-то не могут похвастаться.

— Что теперь делать, пан адъюнкт? Через некоторое время я загляну к вам, — не ожидая ответа, сказал он, — и мы посоветуемся.

— Хорошо, — согласился Марек, — однако доить все равно надо, а то у коров воспалится вымя. Скотники, правда, кормят и поят скот, — но не больше. Придется доить нам самим…

— Кому это — нам? — встрепенулся помещик.

— Ну, мне, вам, милостивой пани, горничной, служанке. И молоко обработать надо. Пропустишь срок — и конец молочному хозяйству. И так уж на два часа опоздали. Прошу вас, распорядитесь. Покажем доярам, что и мы не лыком шиты! А там увидим. В таком деле спешить не надо.

Будущий сенатор от партии клеверного листка улыбнулся, похлопал адъюнкта по плечу, проговорил с облегчением:

— Пошли!

Через четверть часа все домочадцы сенатора уже были в коровнике. Дояры, валявшиеся на сеновале, с гоготом злорадствовали по адресу милостивой пани, а особенно — гордячки горничной. Коровы стояли нечищеные, заляпанные пометом, под ногами их чавкала навозная жижа, будто глина, которую замешивают на кирпичи нижнешенчанские цыгане. Как тут отмоешь вымя! Служанка и сам сенатор держали себя героически, Мареку даже не пришлось особенно учить их. Вот у горничной и у хозяйки дела шли хуже — ни за что им не удавалось как следует обмыть вымя. Соски еще кое-как отчистят, но привести в порядок все вымя — выше их сил. Марек уверен, что теперь дамы с неделю в рот не возьмут молока, узнав, что его дают такие нечистые создания: стойла не чистили со вчерашнего вечера!..

— Не огорчайтесь, дело пойдет! — подбодрил женщин Грайнога и первый сел к корове, за ним — остальные: служанка, Марек, горничная, последней — милостивая пани.

У помещика ручищи — что медвежьи лапы, корова, которую он доит, сразу почувствовала, что попала в крепкие руки, только знай переступает с ноги на ногу. И служанка доить умеет. Зато горничная только дергает соски у коровы, так что даже этой многотерпеливой твари стало невмоготу: лягнула неумелую доярку, опрокинула прямо в навоз. Горничная заверещала павианьим голосом, на четвереньках поползла к проходу, намочив в навозной жиже весь подол. С плачем отказалась доить. Марек послал ее к сепаратору.

Что касается хозяйки, то она-то сумела бы подоить, если бы не брезговала упереться головой в коровий живот. Этого она сделать не в состоянии: не к таким ароматам приучена! И она как можно дальше отстранялась от животного, — а оно знай помахивало хвостом, и взяло да и смазало залепленной пометом кисточкой прямо по лицу госпожи! Та взвизгнула, вскочила, подойник опрокинулся. Хозяйка «Тюльпана» громко причитала, обеими руками зажимая глаз. Тут и у святого бы лопнуло терпение, а тем более вскипел далеко не святой Матуш Грайнога, который жену свою любил.

— Ради бога, иди домой, Илонка, эта работа не для тебя!

Он подошел к жене, исследовал ее глаз — единственное, что оставалось чистым на ее лице.

Пани удалилась, дойка продолжалась в глубокой тишине. Только затянулась не в меру: начали в четверть седьмого, кончили только около десяти. Марек требовал, чтобы коров выдаивали до конца. «От этого зависит количество и жирность молока», — твердил он хозяину. И тот доил так, чтоб вытянуть все, что накопилось в коровьем вымени, — даже руки у него заболели. До сих пор он думал, что достаточно иметь умную голову. Теперь он понял: в данном случае ум ему ни к чему, главное — это сила в руках. И мало иметь руки большие, как лопаты, — надо еще, чтоб они были сильные, чтоб умели сдавить как следует.

Марек рассчитывал, что после урока дойки Матуш Грайнога сделает одно из двух: взбесится и вышвырнет вон всех батраков; или созовет их и поинтересуется, чего, они, собственно, от него хотят, вступит с ними в переговоры в присутствии жандармов. Однако Матуш Грайнога не сделал ни того, ни другого: он хотел наказать батраков и заставить их явиться с повинной. Он призвал на совет адъюнкта, придумывал разные меры, но ни одну из них Марек не рекомендовал к исполнению. А Грайнога адъюнкту верил. Все, что тот делал до сих пор, — если не считать злополучной надбавки поденщикам, — шло на пользу «Тюльпану».

Тем временем работа в поместье стояла: кукурузу не пропахивали, свеклу не окучивали, сено не ворошили и не свозили, хлева не чистили. Батраки валялись под акациями, солнышко смотрело на мир так ласково, что и сказать нельзя… А через три дня пора было убирать рожь, и в конторе упомянули уже о жандармах.

— Вот если б наладить жандармов коровники чистить или коров доить — был бы какой-то прок, — возразил Марек.

Он не упускал случая напомнить владельцу «Тюльпана», какие потери приносит ему каждый истекший час.

— Узнайте, чего они хотят, пан адъюнкт, — сделал хозяин первый шаг.

Он успел убедиться, что других батраков, особенно скотников, не скоро найдешь. Да если и найдешь, то те будут, пожалуй, еще хуже этих. Насколько он понял из разговоров с помещиками, его работники еще самые смирные. Впрочем, если б он и надумал отпустить своих и договориться с новыми, то все равно прошла бы неделя-другая, пока эти уберутся и приедут другие — то есть те, кого вышвырнули из других поместий. При всем том Грайногу основательно сбивало с толку то обстоятельство, что забастовщики все же кормили и поили скот.

Адъюнкт долго разбирал требования батраков. Наконец, ошалев от