Красное вино - Франтишек Гечко

скандалов, которые закатывали своим мужьям и сыновьям бабы, оскорбленные тем, что господа не соизволили пригласить их в контору, Марек понял, что надо действовать быстро. Он представил Грайноге требования забастовщиков нарочно перед вечерней дойкой, чтоб хозяин мог хорошенько продумать их, сидя под коровьим брюхом.

В коровнике было душно и смрадно от навоза. Вымя уже почти невозможно было отмыть. И все же доили — от четырех до семи, так что служанка успела увезти на станцию только бидоны с утренним удоем. Вечернее молоко придется оставить в погребе на льду. Если б ждали, пока его пропустят через сепаратор, опоздали бы к поезду.

У сенатора опухли пальцы. Закончив дойку, он прошел по хлевам и всюду видел такую же грязь, как и в коровнике. В конюшне он даже зажал нос платком — до того резкая вонь шибанула ему в ноздри. А свиньи, так те просто тонули в нечистотах.

— Позовите батраков ко мне в контору, — распорядился он.

Пришли, стащили шапки, уставились в пол. Мареку, вошедшему последним, пришлось ущипнуть вожаков, чтоб подбодрить их. Никогда еще не являлись они вот так, все вместе, в контору, пред лицо своего хозяина, чей взгляд можно было сравнить сейчас со взглядом ястреба.

— Адъюнкт передал мне ваши требования, «господа», — враждебно процедил сквозь зубы помещик, впиваясь глазами в заросшее лицо Вирага-конюха, в котором чуял вожака, — но я не могу эти требования выполнить.

— Так ведь, пан сенатор, мы ничего такого и не требуем, — возразил Вираг. — Просто и мы хотим пожить чуток по-человечески. А наши квартиры…

— Хорошо, Вираг, — чуть смягчился хозяин, — согласен, жилье у вас не из лучших, но согласитесь и вы — не могу я осилить все сразу. Я купил «Тюльпан» четыре года назад, и вы сами отлично знаете, в каком он был состоянии. Тысячи крон вложил я в него — крыши, конюшни, хлева, амбары, сараи, колодец, заборы… — целое состояние убухал! Или, думаете, у меня золотые россыпи?

— Все так, пан сенатор, много вы тут успели сделать: у коров есть хороший коровник, лошади живут просто в хоромах, свиньи — как в раю, не амбар поставили, а целую крепость… Только мы, батраки, живем у вас, как крысы… в норах! Но вам дороже скот да зерно, чем люди, которые зиму и лето для вас же работают не покладая рук…

Грайнога совсем сдался. Задумался, склонив голову. Адъюнкт ободряюще улыбался батракам.

— Чтоб вы не говорили, будто я бессердечный человек, обещаю навести порядок с жильем. Двум семьям, самым многодетным, разрешаю временно поселиться в квартире управляющего. Там три комнаты и кухня — я поставлю еще одну плиту в одной из комнат. Но и вы поймите, не могу я все сразу…

— Вот спасибо, пан сенатор! — в один голос загудели обрадованные Галгоци-скотник и Дургала-свинарь; у обоих по пять душ детей.

Остальные пункты, касающиеся батрацких свиней, птицы и огородов, сенатору тоже удалось уладить сравнительно дешево, хотя и не без долгих препирательств. Он даже готов был повысить поденную плату, если получит на то санкцию Объединения землевладельцев и нанимателей. Но батраков поденная плата мало интересовала. Они были довольны тем, что получили, и скрепили рукопожатием свое обещание выйти завтра с утра на работу.

Темнело, когда явился письмоносец нижнешенчанского почтового отделения и передал Мареку телеграмму из Западного города. Марек прочитал, бросил телеграмму на стол и даже сплюнул от радости, что успел утрясти батрацкие дела часом раньше.

Телеграмма гласила:

«НИЖНИЕ ШЕНКИ ЭКОНОМИЯ ТЮЛЬПАН

НЕ ВСТУПАЙТЕ ПЕРЕГОВОРЫ БАТРАКАМИ ЖДИТЕ НАШИХ

УКАЗАНИЙ ТЧК КРАЙНЕМ СЛУЧАЕ ВЫЗЫВАЙТЕ

ЖАНДАРМОВ ОБЪЕДИНЕНИЕ ЗЕМЛЕВЛАДЕЛЬЦЕВ»

Утром появились и жандармы. Было шесть часов, и работники во дворе запрягали коней и волов, собираясь в поле и на покосы. Скотники чистили стойла, вывозили навоз в тачках к навозным кучам. Жандармы за руку поздоровались с адъюнктом, поболтали о том о сем и — простились.

— Если что, присылайте за нами, пан адъюнкт! — крикнул еще вахмистр; но, когда Марек скрылся в конюшне, добавил, обращаясь к своему товарищу: — Эх, взять бы всех помещиков да вот в эту лужу!

И он показал на жижу, растекавшуюся из-под навозной кучи.

«Тюльпан» работал: кормил, поил, доил, чистил хлева, возил сено, пропахивал кукурузу. Трудился в поте лица. Только хозяева его отдыхали. Почивали, разбитые непривычным трудом. Когда Грайнога проснулся и прочитал телеграммы, что-то захрипело в нем, как в старых часах. Он позвал Марека:

— Зря мы поспешили!

Грайнога был расстроен, потому что не мог уже взять обратно своих обещаний.

— Не думаю, — уверенным тоном возразил Марек. — Всегда лучше договориться по-хорошему, меньше опасности…

— Какой там опасности? — хорохорился хозяин. Теперь он жалел, что не довел дела до крайности: это соответствовало бы линии Объединения землевладельцев.

— А такой — ненависти батраков! — бросил Марек в глаза хозяину, и он понял.

И все-таки ненависть осталась в сердцах работников, хотя ее уже нельзя было назвать острой, как сабля. Она осталась — потому что была единственным оружием бедняков. Это она поддерживала слабых и малых, не давая им пасть до уровня домашних животных. И в свое время она сослужит им добрую службу — когда будут ломать старые порядки, устанавливающие в этом прекрасном мире институты, подобные «Тюльпану»…

Дни разменивались, как кроны в доме поденщика, который тоже вернулся теперь к работе, удовлетворившись вместо двух — одной кроной надбавки к дневному заработку. Колосья, тяжелые от крупных зерен, падали под косами, между крестцами снопов батраки пахали по стерне. Знойный воздух дрожал над полями, медведицами рокотали молотилки. Амбар «Тюльпана» трещал под тяжестью зерна.

Двор экономии забыл весеннюю желтизну одуванчиков — теперь он по-летнему пестрел пахучей ромашкой. Господа уехали на курорт, оставив «Тюльпан» на попечение толкового адъюнкта, которому повысили оклад до тысячи крон с перерасчетом за все время работы. Было за что повышать ему оклад! Он сослужил хозяину неоценимую службу. И батраков загнал в старый, лишь слегка почищенный хомут…

Ах, адъюнкт, адъюнкт! Поздравить бы тебя — ты теперь полный хозяин! Хозяин «Тюльпана»…

Наступило последнее воскресенье августа. Плакала гармошка Мишо-кучера, пели девки:

Поживешь да жизнь узнаешь —

пожалеешь…

Вечером, задав корм скоту, вся молодежь отправилась на гулянье в Нижние Шенки. Адъюнкт велел заложить коляску и в кузов, туда, где сидят господа, когда ездят в костел, усадил Мишо-кучера с Марой-свинаркой, Кубо-скотника с Качей-коровницей. Сам поместился на козлах, рядом с Вирагом-конюхом, взял вожжи в руки. Тронул коней… Бывший кавалерист, он знал, что такое парадный шаг. Сегодня был его день. И Нижние Шенки просто остолбенели, когда на дороге показалась господская коляска, набитая батраками. Работники