Красное вино - Франтишек Гечко

часовни святого Урбана предстоящее венчание ее брата с красавицей Магдаленой, они стояли даже чуть ли не рядом — Марек и соплячка Аничка! Но и тогда еще не совсем покорилась Люция отцовской воле; жалела его, правда, за то, что он скорее от дочери ожидал того, что сделал сын, но до самого вечера не спускала глаз с тропинок, ведущих к каштанам. Когда же стемнело, сбегала к Негреши, сунула ему в руку сверточек, перевязанный красной тесемкой. И сразу почувствовала странное облегчение на сердце. Такое чувство испытывает, вероятно, полная бочка, когда на ней лопается обруч. Действительно — прорвался красный шнурочек, стягивавший сердце Люции…

Так! Теперь Люция Болебрухова свободна. Вольна делать что угодно! Думала сначала, что девушка может прожить на свете и без шнурочка, врезавшегося в сердце. Воображала, глупая, что достаточно тверда для этого. Однако на Оленьих Склонах не привыкли упускать свое. И Люции так и не довелось пожить с пустым сердцем. Строптиво вскинула она голову, сверкнув глазами. Есть ведь и другие шнурочки, не только… красные… Явился инженер, человек средних лет, у него был собственный автомобиль, и солидный оклад уполномоченного правления сливницкими мельницами, и — голубой шнурочек. Большой Сильвестр чуть не утопил его в вине, а дочь свою только что на руках не носил. На время забыл даже о своем негоднике сыне.

Так! Сердце Люции связано снова. Не важно ведь, какого цвета шнурок. Если гордая девушка вбила себе в голову выйти замуж раньше, чем женится ее неверный милый, — сойдет и голубой. Казалось бы, и сердцу все равно, чем его ни наполни. Как говорил опыт прошлого, на Оленьих Склонах требуется только, чтоб сердце было наполнено, — конечно, с тем условием, чтоб стоимость содержимого соответствовала по меньшей мере бриллианту в четырнадцать каратов. Холодное это богатство, — зато в любую минуту можно превратить его в наличные…

Три месяца понадобилось, чтобы посеять ячмень, чтоб он пророс, вышел в трубку, заколосился, созрел. И три месяца понадобилось, чтоб Люция стала настоящей женщиной. Любви к инженеру в ней нет; впрочем, он, как она подметила, и не гнался за этим главным даром жизни. Чиновники выбирают жен более или менее по соображениям представительства, рассматривают их оком тонких знатоков, стремятся заполучить экземпляр, достойный всеобщего внимания, — им нужны, короче говоря, выставочные животные. Люция это поняла, но что же ей делать, если в сумасбродстве своем она во что бы то ни стало хочет доказать адъюнкту «Тюльпана», что вовсе не собирается сидеть в девках! Да и зачем из-за него мучиться, когда уже весь Волчиндол сплетничает о том, что молодой Габджа по уши врезался в старостову соплячку…

В последнее воскресенье августа, когда Оленьи Склоны захлестывали запахи жареного мяса и всевозможного печенья, когда в зеленомисском костеле только что огласили с кафедры помолвку Анички Бабинской, Люция находилась в странном состоянии: гордость ее чуть-чуть подалась, и — вроде бы и беспричинно — заныло сердце. Сначала появилось настроение, которое можно выразить словами: «Бросай меня, боже, куда хочешь, только бы мягко падать». Потом заявили о себе глаза — им страшно захотелось плакать. А под конец вспыхнул гнев — наиболее частый гость на Оленьих Склонах, — так что мачеха и сливницкая парикмахерша, одевавшие Люцию, взмолились, прося невесту опомниться и не устраивать комедий в доме, где готовится свадьба. В довершение несчастья после полудня приплелся Негреши с пачкой писем и телеграмм и без всякой деликатности сказал невесте, уже одетой к венцу:

— Слушай меня, Люцийка! Этот мусор не читай, — он показал на телеграммы. — Вот это будет для тебя поинтереснее!

Он вытащил из кармана письмо, которое таскал при себе вот уже два месяца, и протянул его девушке со словами:

— Он мне его еще на Петра и Павла отдал, да я подумал — сегодня-то оно тебя больше порадует…

Люция схватила письмо — пальцы ее тряслись, глаза прыгали по строчкам. Жалобно взглянула она на сторожа, закусила нижнюю губу. Но Негреши был беспощаден.

— А нынче первое оглашение Анички Бабинской было, — произнес он равнодушно, наблюдая, какое впечатление произведет это известие на дочь Сильвестра. — И знаешь, кто ее берет?

Люция молчала; письмо выпало у нее из рук.

— Мартин Райчина!

Невеста запрокинула голову, будто хотела пересчитать потолочные балки; услала сторожа из комнаты. Бросилась на кровать… Ах, чего бы не отдала она за то, чтобы выплакаться! Но она не может плакать, хотя все так скверно на свете. На Оленьих Склонах не плачут. В последний раз ревела она в уголке амбара — в тот день, когда узнала, что Марек Габджа смертельно ранен при столкновении поездов. То был последний настоящий плач… все остальные слезы с тех пор исторгались скорее злостью, чем горем Были бы у нее крылья — полетела бы куда глаза глядят…

Люция никого не пускала к себе, даже заперлась изнутри: ей легче было бороться с собой в одиночестве. Отворила она лишь после четырех часов, когда сам Большой Сильвестр властно постучал в дверь.

— Это что такое, Люция? Полдня сидишь взаперти. Жених уже приехал!

Дочь бросилась к отцу на грудь, в ужасе зашептала:

— Татенька, богом прошу вас, отошлите его! Я не хочу его, не буду его женой… Он мне противен…

— Да ты рехнулась? Иди поздоровайся с ним. Он приехал с родными, с друзьями, в трех колясках. В половине шестого — венчание… — Сильвестр смягчился, погладил дочь по голове. — Не позорь меня, доченька! Хватит с меня и того, что сделал этот… негодник!

— Нет! Нет, татенька! Отправьте его прочь со всеми его людьми!.. Скажите, что я заболела, с ума сошла… Нет, не хочу его видеть!..

И она сорвала фату, затопала в бешенстве ногами.

— Значит — нет? — строго спросил отец.

— Нет, нет и нет! Никогда! Оставьте меня в покое! Это вы принудили меня за него! За старого мужика! Господи Иисусе, что вы со мной сделали!..

— Люция, — сурово посмотрел на нее Сильвестр, — или ты пойдешь под венец, или я убью тебя на месте, а там будь что будет!

Он не выговорил — прохрипел эти слова, и тону этому невозможно было противоречить.

Невеста широко раскрыла глаза — прочитала по багровому лицу отца, что тот выполнит свою угрозу, — оправилась перед зеркалом.

— Я пойду, — с глубоким отчаянием пробормотала она, — только радости вам от меня не будет! Сто раз пожалеете и тысячу раз проклянете меня!..

Голос ее дрогнул.

За порогом своей комнаты она, однако, взяла себя в руки, притворилась веселой. С женихом и его гостями разговаривала естественно, как ни в чем не бывало. Но с отцом прощалась скорбно, будто не к венцу ее увозили, а