оказались весьма полезными при работе с клеточными мембранами. Кантор хотел, чтобы Стаффорд разобрался в этой методике. В отличие от многих биологов, профессор никогда не рассматривал инструменты, как просто черные ящики, которые генерируют данные. Он настаивал на том, чтобы его студенты изучали теорию, лежащую в основе каждого инструментального метода. И вот Стаффорд оказался рядом с Селестиной Прайс. Он почти ничего не знал о свойствах органических стабильных свободных радикалов — он не изучал органическую химию со второго курса Университета Южной Каролины — и обратился за разъяснениями к своей соседке. Селестина сразу заметила его огромные глаза, особенно выделявшиеся на узком лице с широким ртом, которые, казалось, смотрели не прямо на тебя, а на два объекта одновременно.
В тот же вечер они встретились за кофе и десертом в студгородке, а два дня спустя Стаффорд научился с ней заниматься любовью. Это сильно отличалось от его предыдущего и пока единственного сексуального опыта — очень короткого и довольно неуклюжего знакомства двух девственников в Колумбии, Южная Каролина. Стаффорд был ослеплён, он был на крючке. Селестина же была покорена научным интеллектом Стаффорда, вдохновением, с которым он говорил о своих исследованиях и его академических амбициях, и в то же время тронута его сексуальной наивностью. Новая роль наставника возбуждала её.
— Айси должен вернуться не раньше полудня. Он проводит семинар в Гарварде у Краусса. Ты знаешь, кто такой Краусс? — Селестина покачала головой. — Кто?
— В нашей области, наверное, самый влиятельный парень в стране. Я удивлён, что он не получил Нобелевскую премию. В его честь даже названа саркома.
— О, тогда да. Саркома!
— Не говори так. По уровню он не уступает Пейтону Роусу.
— А это кто? — Голос Селестины зазвучал резко. Ей не нравилось, когда кто-то сыпал научными именами, которые были ей совершенно незнакомы. — Это явно кто-то не из биохимии беспозвоночных.
— Нобелевский лауреат. Я к тому, насколько важной может быть саркома. В любом случае, у Айси появилась новая идея об опухолях и двустороннем прохождении белков через клеточную мембрану, и он впервые рассказывает о ней где-то, кроме нашего обеденного семинара. По-моему, он даже нервничал по поводу презентации своего доклада в Гарварде — я никогда раньше не замечал за ним этого. У него впечатляющая идея, но я думаю, он волнуется о том, как на неё отреагируют наши прямые конкуренты. Вот почему по дороге он остановится, чтобы предварительно увидеться с некоторыми людьми: Бенасеррафом в Гарварде и Лурией в Массачусетском технологическом институте. Они его друзья. Они оба получили Нобелевские премии.
— У тебя какой-то пунктик насчёт Нобелевской премии?
— А что такого? — Стаффорд занял оборонительную позицию. — Это правда. Все они получили Нобелевскую премию.
— Я верю тебе. Просто мне интересно, почему ты всегда упоминаешь это каждый раз, когда произносишь имя человека. — Они одевались, и Стаффорд нагнулся, чтоб надеть туфли, но выпрямился и посмотрел на Селестину. — Думаю, это потому, что в последнее время мы много говорили об этом в нашей группе. Если гипотеза Кантора о том, что у всех случаев возникновения рака есть одна причина, верна, он может получить её тоже. Конечно, это большое "если".
— Слушай, Джерри, я ничего не знаю о раке. Но разве не крайне маловероятно, что за всеми опухолями стоит один механизм?
— Это вряд ли, да. Но это и не невозможно. Айси считает, что всё начинается с незначительного изменения в структуре определённого белка. Вот тут-то и возникает большое "если". Конечно, ему придётся всё проверить, и сейчас никто не имеет ни малейшего представления, как это сделать. Мне повезло, что я не работаю над этим. Я не мог бы позволить себе пойти на такую авантюру. В этом году мне придётся опубликовать ещё несколько статей за первым авторством, если я хочу получить работу, которая мне нужна.
— Это я понимаю. Но скажи мне, почему ты остался постдоком с тем же руководителем, с которым защитил докторскую? Не разумнее ли было бы пойти куда-нибудь ещё?
— Это да. Но Айси, понимаешь, он особенный. У него могла бы быть исследовательская группа в три раза больше нашей — как у суперзвёзд в Беркли или Массачусетском технологическом. В конце концов, у него тот же уровень. У него наверняка нет проблем с получением грантов ни от Национальных институтов здоровья, ни от Американского онкологического общества. Но парень все ещё работает в лаборатории! Просто назови ещё одного человека его уровня, который продолжает сам работать в лаборатории.
— Джин Ардли все ещё работает в лаборатории. Почти каждый день. — Джин Ардли?
— Да, Джин Ардли, — твёрдо повторила она. Стаффорд видел, как раздуваются её ноздри.
— Но, Селли. — Пытаясь действовать примирительно, он только усугубил ситуацию. — Ардли не исследователь уровня Айси Она просто… — Он собирался сказать "молодая женщина", но потом пошёл на компромисс: — Она начала работать всего несколько лет назад.
— Как всё было, рассказывай!
— Это было так мило с твоей стороны, не прийти домой вчера вечером. — Это не то, что я спросила. Как прошёл вечер? Как он?
— Он — великолепен. — Селестина накрыла на стол. — У нас будет курица по-флорентийски и коричневый рис. А на десерт я взяла твой любимый: вишнёво-ванильный Haagen-Dazs. Ты по-настоящему заслужила его прошлой ночью.
Лия Вудсон обняла свою соседку по комнате. — Не за что. Я, как бы, выросла не в монастыре. Ты сказала, что он великолепен. Я знаю, что у вас, учёных, словарный запас ограничен, но великолепен как? В постели? Отличный собеседник? Великолепен — что? — Селестина с набитым ртом указала в качестве объяснения на цветы в вазе у окна. — Я не заметила их, когда пришла. Он прислал их тебе сегодня? — спросила Лия.
— Посмотри на записку.
— Ты сегодня определённо немногословна, — сказала Лия, потянувшись за распечатанным конвертом.
Дорогая Селли, ты так изящна и мила. Форма твоя величественна, постоянство твоё кардинально, превосходство твоё королевское. Изучая тебя, я отметил твой ясный взгляд, твой светлый лик, твою потрясающую талию. Какая безупречная шея, какие знатные скулы, какая феноменальная кожа! Какие великолепные плавные формы, какие стройные фланги, какие прямые ноги, какая сводящая с ума грудь, какие мускулистые руки, какие удлинённые пальцы, какая нижняя губка, какие острые зубки, какой злой язычок! Неудивительно, что тебя назвали Селестиной. Когда снова откроешь мне дверь?
Чтение Лии прерывалось хихиканьем, которое, наконец, завершилось громким смехом.
— Что? — Голос Селестины звучал раздражённо. — Ты не считаешь это очаровательно?
— Очаровательно? Это прелестно, мило и… так смешно. Не пойми меня неправильно, Селли, у тебя отличные фланги. Но кто это написал? Не Иеремия?
Селестина кивнула: — Это его записка.
— Селли,
