поля, огромные, скучные и влажные от росы, исчерченные линиями грунтовых дорог, в это время всегда пустынных. Каждое утро, бросив фургон где-нибудь в лесополосе, они плыли через эти поля, продираясь сквозь заросли, сырость и туман к тому месту, где предстояло заложить новую пару или четверку шурфов. Бряк-бряк – побрякивали лопаты на плече Жеребилова. Цок-цок – подпевало ведро с пикетами в озябших пальцах Табунщикова. Хлопал по спине Володи оранжевый ящик с нивелиром, чавкали в грязи солдатские ботинки, шмыгали на ветру красные простуженные носы…
Кто они? Зачем здесь? – мелькала в головах общая на всех мысль. Не археологи даже, а так, шурфовщики… Черт знает что за профессия, да и дело-то их, по-настоящему, никому не нужно, и никто никогда не помянет их добрым словом за эту бессмысленную возню…
Работа не слишком живо, но подвигалась. С конца августа большая часть перспективных оврагов и балок южнее Чекалина была разведана, и через день-другой предстояло повернуть на север, в сторону Салтовского кряжа. Там, у подножия гряды, находилось то самое месторождение, откуда позднее собирались проложить через турскую степь великую нефтяную трубу. Северный отрезок маршрута был почти вдвое короче южного, и оставшуюся часть работы Бобышев надеялся сделать недели за две.
В шурфах по-прежнему ничего не попадалось. Лишь в одной неглубокой балочке южнее Чекалина они нашли ржавую металлическую пластину треугольной формы, которую сначала приняли за наконечник копья, но та на поверку оказалась обломком сошника, и притом вполне современного. Но никто уже не думал о находках: работу выполняли с ровным, отупелым безразличием, желая лишь разделаться с ней поскорее. Даже неутомимый Жеребилов, большой любитель покопать землицу, подступаясь к очередному шурфу, смотрел на него мрачно, как на врага народа, и, поплевав на свои громадные ладони, с угрюмостью каторжника брался за штыковую лопату. Табунщиков, выползая вечером из шурфа, скулил натурально как пришибленная собака, охал, паясничал, хватался за поясницу и обещал умереть тут же, на месте, ибо «сил его больше никаких нет» (что, впрочем, не мешало ему вечером, попивая чай у Богдановны, строить из себя галантного кавалера). Герман перестал отмечать зарубками на лопате вырытые шурфы – наскучило, да и места на черенке почти не оставалось. Володя часто откладывал лопату, садился в сторонке и читал какую-нибудь утешительную мантру, глядя сквозь очки на пылевые вихри, поднимаемые ветром далеко в степи. Физически самый слабый из всех, он тяжелее других переносил накопившуюся усталость, но старался не подавать виду, и это придавало его лицу выражение кроткого, скорбного благородства. Иногда все шестеро забывали, для чего вообще копают эти ямы, забывали о Трубе и Конторе и даже – о вожделенной когда-то зарплате, ожидающей их в далекой чистенькой бухгалтерии, овеянной запахами кофе, женских духов и лака для ногтей. Вечером, бредя к «Археобусу», понурые, уставшие, перемазанные в земле, они думали только о возвращении в Чекалин, где после восьми часов бесплодной возни могли, наконец, найти отдых и тепло. И конечно – о возвращении домой.
3
Сегодня команда копала недалеко от Чекалина, в безлюдном местечке, называемом Красным логом. Поле, выбранное для этой цели, на западе плавно спускалось к желтушной речке, поросшей высоким кирпично-красным рогозом. С юга оно было ограничено длинным холмом с пологими травянистыми склонами, а с севера – куцей, как бы выщипанной местами лиственной рощей, серпом загибавшейся на восток. Оставался только узкий проход, ведущий на второе поле, поменьше, недавно распаханное.
Ветер гнал над урочищем клочковатые тучи, до того низкие, что подбрюшья их почти задевали гребень холма. В какие-нибудь несколько дней наступила осень, сырая, калмыцкая, злая, какая иногда случается в этих краях, где ни леса, ни горы не сдерживают натиска холодных ветров. Листья со многих деревьев облетали, не пожелтев, и кое-где в роще уже виднелись первые залысины. Высоко над холмом беспорядочно кружили стайки воробьев, и хотя в полете их, очевидно, была какая-то цель, со стороны казалось, что их просто подхватило ветром и носит по кругу, как сорванную с деревьев листву.
Бобышев выбрал места для шурфов подальше от берега, на сухой части поля, не затронутой недавним разливом реки. Юре он велел съехать с грунтовки и стать поближе к шурфам, чтобы остальные могли, при желании, погреться в машине. Возможностью этой все охотно пользовались, особенно Табунщиков, который через каждые полчаса бросал лопату и, театрально ссутулясь от холода, брел к «Археобусу». В салоне его встречал враждебным молчанием Юра, который сидел в уголку и, раскорячась над тазиком, чистил к обеду картошку.
Оставив команду у реки, Бобышев отправился на верхнее, возделанное поле, погулять, а заодно и поискать на пашне подъемку. Делал он это больше по привычке, чем по обязанности, тем более что и обязанности-то не было никакой, так, скорее штатная рекомендация, которой многие с легким сердцем пренебрегали. С берега было видно, как он прыгает с кочки на кочку, смешно потряхивая брюшком. Пашня была рыхлая, влажноватая, и шеф выискивал места посуше и потверже, перескакивая через огромные комья земли, вывороченные плугом. Издали это напоминало игру в классики.
Бобышев… Взгляд автора, рассеянно блуждая вокруг, задерживается на его прыгающей фигуре. Пора, наконец, и о тебе сказать несколько слов, добродушный пузан. Мы тщательно подбирали наш экипаж, здесь у каждого есть своя тайна, своя особенная черта, делающая его необходимой частью некой неназванной формулы (имя которой, впрочем, легко угадать), и ты, конечно, не исключение. Прожектор на него, пожалуйста.
Бобышев смущенно оглядывается, мол, «я, что ли?», приглаживает волосы пятерней и выходит на сцену. Щурится, прикрывает глаза ладонью (в зале вялые хлопки, сопение, кашель).
Нет, не так ярко. Ага, вот так.
4
Бобышев – типичный сангвиник, а к ним бывает нелегко подступиться, даже если вы бог весть какой знаток человеческих душ. Душа сангвиника подернута толстым слоем жира, наглухо закрыта сияющим панцирем оптимизма, а сквозь такую скорлупку труднее всего проникнуть пытливому взгляду наблюдателя. Это у холериков все торчит наружу, сангвиники же – народ гладкий, непроницаемый, именно потому, что кажется, будто им нечего скрывать.
Впрочем, мы могли бы вовсе не брать на себя труд описывать шефа, а просто-напросто пересказать какой-нибудь его сон, как поступили с другими; ведь сны, как известно, могут поведать о нас больше, чем самая подробная биография (хоть венский старичок, любитель продолговатых метафор, и преувеличивал их значение). Но увы: Бобышев не видит снов, он их себе запретил. Так-таки прямо взял и запретил, то есть не подпускает их к границам своего сознания. В этом, пожалуй, и состоит его тайна – по крайней мере,
