они изучали в университете, он так и не понял, несмотря на шесть лет, прилежно проведенные за партой. Помнил только, что половцы – это тюрки, а скифы – иранцы, и что-то там такое про гуннов и хазар. Серьезных раскопок ему не доверяли, но он к этому и не стремился. Довольствовался шурфовками. Ему нравилось колесить по степи, нравилось бродить по распашке, выискивая подъемку, нравилось всю ночь напролет сидеть с мужиками у костра, говоря о чем-то таком… о звездах, например. Ему полюбилось даже писать отчеты, на целые недели, как в пору студенчества, погружаясь в сухой отвлеченный мир «подзолов», «суглинков», «стратиграфий», «нуклеусов», «неолитов» и прочей специальной терминологии. Так, он описывал какую-нибудь «темно-серую супесь с легким сизоватым оттенком и включениями детрита», которой был сложен такой-то слой в таком-то шурфе – и смаковал эти ученые фразы, как иной смакует дорогое вино. Супесь, супесь была всего прекраснее! Нравилась ему эта супесь – не передать…
Бобышев не брал взяток. Не однажды заказчики, узнав, что на их участке найдены какие-нибудь киммерийцы, предлагали ему крупную сумму за «стерильный» отчет, из которого последние тихонько испарились бы. Ведь пока киммерийцы оставались в отчете, строить на участке было запрещено – по крайней мере, до проведения масштабных раскопок. Но крепость была нерушима: ласково стиснув челюсть, Бобышев посылал заказчиков к черту.
Если бы кто-нибудь объявил ему, что он принадлежит к особой породе людей – к редкому в наши дни типу честного человека, – Бобышев искренне удивился бы такой похвале. Собственная честность не казалась ему чем-то из ряда вон выходящим, хотя сам он, сколько себя помнил, встречал преимущественно нечестность. Впрочем, иногда он и сам задумывался над этим и спрашивал себя: не благодаря коробочке ли? Его неподкупность, его верность дочери и жене? Не благодаря тому ли, чем она была наполнена? И приходил к выводу: почти наверняка так, во всяком случае, отчасти. А если так, то в коробочке определенно был смысл.
Глава 14
У шкета
1
Шкет пихнул дверь ногой и едва не зашиб курицу, вскочившую на крыльцо. Та с вялым шорохом отпорхнула, но с дороги не ушла: стояла, таращилась на него, трясла малиновым гребешком.
– Ну, пшла! – крикнул на нее шкет, поправляя в руках разнообразную ношу – газовую горелку, шпатель и пачку тонкой наждачной бумаги.
Чернуха, так звали курицу, была патологически любопытна. Пока другие куры, не нарушая устоявшихся границ, мирно ходили по двору в поисках пищи, она вечно лезла куда не следует. Даже в дом иногда забегала – оставишь дверь открытой, а она уже тут как тут, шастает по кухне, зыркает в щели между шкафами.
– Пшла, тебе говорю!
Шкет притопнул ногой, и только тогда Чернуха посторонилась, да и то не слишком почтительно. Проходя мимо, шкет едва удержался от пинка. Раздражение вечно боролось в нем с жалостью к этим дурындам, коротавшим свой век в производстве яиц для человеческого стола.
Затем Пашка вынес дедовский ящик с инструментами, деревянный, тяжелый – его приходилось тащить, ухватив обеими руками. Бухнув ящик на стол, вернулся за щеткой, олифой и ацетоном.
Всё это шкет носил под навес, в дальнюю часть двора, разделенного надвое петляющей дорожкой. Навес лепился к стене дощатого сарая и образовывал нечто вроде беседки, с длинным столом и двумя скамьями под ней. На столе возвышалась груда всевозможного хлама: склянки, промасленные тряпки, капроновые мешки из-под зерна, три или четыре приемника без корпусов, некогда разобранных шкетом в надежде на починку, и прочая ерунда, копившаяся здесь годами. Под кучей этой покоилось нечто, завернутое в старую простыню. Этот предмет – продолговатый и увесистый, местами подпорченный сыростью и временем (но с приятным ласкающим блеском на той части, что не была затронута ржавчиной) – в последние дни занимал все мысли шкета, помимо Маши и Германа, конечно. Над ним он собирался поколдовать, для чего и носил во двор необходимые инструменты и химикаты. Он мог заняться этим на чердаке, вдали от посторонних глаз, но проводка там прохудилась, а здесь было и светло, и сподручно, да и ничьего внезапного появления шкет не опасался. Мать его работала продавщицей в магазине и возвращалась обычно поздно, после восьми, гостей же у них почти никогда не бывало.
2
– Да, что ж такое! Кыш, зараза! – рявкнул шкет, распахивая дверь.
На этот раз Чернуха была расторопнее и тут же отскочила, уворачиваясь от его ноги.
Последней Пашка вынес большую бутыль, заткнутую пробкой, сделанной из газеты. В бутыли, тяжело гуляя по стенкам, плескался раствор динатриевой соли.
Между тем двор жил своей всегдашней жизнью: под яблоней, на припеке, дремал на штабеле из пустых ящиков старый кот, Альбатрос, на пустыре между птичником и сараем бродили куры и клевали рассыпанное зерно. Громадный чернохвостый петух, Герцог, стоял на бочке с водой, с тевтонской важностью наблюдая за жизнью вверенного ему гарема.
Пока был жив дед, беседка была общая, семейная, ныне же стала единоличным владением шкета. Все здесь напоминало о ее новом хозяине. На скамейке лежал старенький миноискатель ИЖ-7, с ручкой, обмотанной синей изолентой. С помощью этого простенького подержанного аппарата, за бесценок купленного в Жахове, Пашка надеялся найти хазарский клад, чем занимался уже не первый месяц. На стене сарая висел миниатюрный стеллажик в три полки, увенчанный гипсовым бюстиком Ленина. В недалеком прошлом под правым глазом Ильича был нарисован фингал, а на лбу – красная пятиконечная звезда, довольно кривая. То и другое было впоследствии стерто, затем нарисовано опять и в конце концов замазано корректором. По-видимому, бюст отражал непростую идейную эволюцию его хозяина. На нижних полках стояли тома марксова «Капитала», сочинения Ленина и некоторые другие труды, сильно разбухшие – не то от влаги, не то от частого перелистывания. В центре стены был прикноплен известный портрет Че Гевары в берете. Лицо команданте, переданное только двумя красками, огненно-красной и черной, мужественно и сурово взирало куда-то в светлое социалистическое будущее. Другой такой же портрет, но классический, черно-белый, украшал стену курятника.
Шкет горячо интересовался всем, что было связано с революцией. Касалось это не только известных революций прошлого, но и той грядущей, о которой он с таким пылом рассказывал Герману. Наступления ее Пашка ожидал в самом ближайшем будущем. В свободные часы он постоянно листал в планшете ленту новостей и буквально впивался в каждую, которая подпитывала в нем эту надежду. В последнее время такие новости шли косяком, так что недостатка в питании не было. Источником их также служила бумажная пресса. Мать
