они уходят.
А потом добавила:
– Что они сделают со мной?
– Никто не сможет причинить зла ни тебе, ни ему. Он избранник Божий, и Господь Бог оберегает вас обоих.
Халима задрожала всем телом.
– Скажите им, чтобы они уходили, – дрожащим голосом повторила она. – Пусть они уходят и оставят нас одних. Мне никто не нужен для воспитания этого ребенка.
Старец обернулся и разочарованно посмотрел на своих спутников.
– Уходите отсюда. Мы должны покинуть это место.
Всадники попятились назад.
– Береги этого ребенка, – сказал старец Халиме, – ведь ему суждено оберегать весь род человеческий.
После этих слов он почтительно отступил на несколько шагов назад, потом еще и еще. Халима будто бы что-то вспомнила и спросила старца:
– Вы сказали, что он изб…
– Избранный.
– Точно. Что это значит?
Лицо старца засияло улыбкой. Халима заметила, что это уже не тот встревоженный человек, который совсем недавно поднимался вверх по холму.
– Дитя мое, все цари будут в его власти. Ты только береги его.
Халима попыталась догнать старца:
– А кто я? Что мне суждено?
– Все на свете происходит из простоты и чистоты. Ты тоже избранная.
– Что это значит?
– Как бы сказать тебе, дитя мое? Тебе суждено оберегать его. Ты должна быть начеку, ведь сыны дьявола повсюду.
В знак почтения старец склонил голову и, опираясь на посох, спустился вниз по холму. Там он дал своим людям знак садиться на коней. Когда все уже были в седлах, он тоже сел верхом и помахал рукой Халиме и малышу. После этого он повернул своего коня и вместе с другими всадниками тронулся в путь. Козы вновь собрались в стадо, а за ними вернулась и собака.
Всадники уезжали все дальше и дальше, и постепенно в глазах Халимы они превратились в точку, унесенную ветром…
* * *
Жрецы продолжали переговариваться на своем языке. В шатре беспрерывно жужжали мухи. Харес не знал, как сказать этим людям, что Халима боится чужаков. Если они узнают об этом, то обязательно обидятся. Вместе с тем ему надо было следить, чтобы Халима не выбежала из шатра. Но что с ней случилось? Почему она никак не могла успокоиться? Ведь эти люди – гости, и ей бы следовало соблюсти все нормы приличия. Харес не находил себе места. Что же сегодня за день такой? Тут жрец в малиновом балахоне предложил Харесу взглянуть на содержимое ларцов. Халима, не обратив на них никакого внимания, вышла наружу, но Харесу пришлось сделать вид, что он действительно заинтересован подарками. Ему не хотелось показаться чересчур жадным до драгоценностей, но он уже не мог сдержать любопытства. Наконец он заглянул внутрь, и ему очень захотелось прикоснуться к этим монетам и дорогим тканям. Аромат благовоний опьянял его. Когда он дотронулся рукой до белого масла на ларце жреца в бирюзовом балахоне, мухи разлетелись в разные стороны. Он потер маслом свои грубые ладони и заметил, что кончики пальцев стали мягкими, а от самих рук теперь пахло мускусом, тем самым, которым пах жрец в бирюзовом балахоне и который так опьянял его. На масло, оставшееся на его руках, тотчас налетели мухи. Затем Харес дотронулся до ларца жреца в шафрановом балахоне, где лежали тончайшие ткани, мягкие, словно подшерсток антилопы. Подойдя к ларцу жреца в малиновом балахоне, он уже не знал, какой драгоценный камень или подвеску ему выбрать. Неужели теперь все это принадлежало ему с женой? Неужели все это ради ребенка? Тогда почему же Халима ушла? Ведь сейчас им улыбнулась удача…
Харес понимал, что сейчас он получил награду за все свои труды и за терпение, проявленное им, когда отношения с соплеменниками испортились. Он не помнил себя от радости. Как же теперь ему благодарить этих людей? Он несколько раз совершил земной поклон, наподобие тех, что делали они сами. Однако Халима все испортила. Ведь она могла бы остаться и, если не хотела благодарить и дотрагиваться до монет и тканей, то просто постоять в сторонке, держа ребенка на руках, а выходить из шатра не было никакой надобности. «Безумная женщина, – думал Харес. – Все-таки надо было взять для нее амулет. Ей нужен именно он, а не этот ребенок!»
– Куда ушла твоя жена? – спросил жрец в бирюзовом балахоне.
Харес задумался, как ему ответить, чтобы это было похоже на правду.
– Ей нездоровится. Неожиданно начинает болеть голова. Словно бес вселился. Уходит в самое неподходящее время. Глаза кровью наливаются.
– Не от этих ли запахов? Может, дело в них.
– Нет. Все дело в ней самой. Голова кружится. Из-за запахов ей еще хуже.
Что еще ему оставалось сказать? Назад пути уже не было. Слова словами, а дело надо было довести до конца.
– Часто такое случается?
Обрадовавшись, что с ним заговорили, Харес ответил:
– Да. Часто. От жары такое тоже бывает. Ей даже приходится закрывать лицо. Иногда сыну приходится обеими ногами становиться ей на голову.
Он хотел еще добавить, что, когда она видит чужаков, ей становится еще хуже, но не стал этого делать. Слова застыли у него в горле. Двое других жрецов, не обращая внимания на Хареса и своего товарища в бирюзовом балахоне, продолжали о чем-то разговаривать на своем непонятном языке. Мухи не успокаивались ни на минуту и летали с места на место.
* * *
Держа ребенка на руках, Халима сидела на земле возле треножника. Темнокожий раб с кнутом стоял за лошадьми. Лошади и веревки не давали народу подойти ближе к шатру. Заметив раба, Халима повернулась к загону. Было неясно, охранял раб шатер, чтобы люди снаружи не подходили к нему, или саму Халиму, чтобы она к ним не приближалась. В любом случае она оказалась словно в западне.
Куда же девались ее дочери? Женщина посмотрела на толпу, но там их не было. Наверное, они ушли в шатер Сафии. Она взглянула на дорогу – та была намного белее, чем у колодца. Если бы Халима не боялась гнева Хареса, то убежала бы в пустыню. Ушла бы туда, где никто не найдет ее с ребенком. Но куда? Идти ей было некуда. Оставалось только ждать. Она посмотрела на куст палиуруса. От треножника с бурдюком его отделяло десять шагов.
Вдруг Халима увидела, как Абдулла, проскользнув под ногами раба, вырвался вперед и побежал к ней. За Абдуллой бежали Шима и Аниса. Другим детям раб угрожающе погрозил кнутом. Было ясно, что он их не тронет, однако продолжал им трясти, чтобы детвора, спрятавшись за лошадьми, и не думала оттуда выбираться.
Абдулла бежал во всю мочь, пыль от
