белокурый Ланселот, вышел я — я, Артур!»
Артур смотрел на него в изумлении.
— Да ведь тебе в ту пору и десяти годов не было!
— Верно. И с тех пор минуло почти столько же… Нет, не когда-нибудь! Я хочу теперь же отправиться в путь!
— Вот как? — Король встал; очень тихо и очень сурово, как ощущал Ланселот и как оно было на самом деле, заговорил: — И ты полагаешь, что тебя, еще не искушенного в битвах мужа…
— Я во многих битвах участвовал с тобою вместе!
— То дело иное. Там тебя оберегали опытные рыцари, потому что любят они тебя и, что я люблю тебя, знают. Думаешь, ради того, чтобы мне, старику, позор свой избыть, я отпущу тебя просто так, без подготовки, на верную гибель?!
— Я затем пришел к тебе нынче, господин мой король, чтобы прочитать отрывок из этого кодекса и спросить — верно ли сие, взаправду ли есть такое на свете.
— Читай, Ланселот!
— «…и заметили предатели, что он человек мягкий, сердечный и добрый, их же судом не карает, и все они тому подивились. Тогда они дали ему обет и присягнули на верность, но обета своего не выполнили. Клялись они лживо и утеряли свою честь, ибо, властью владея, настроили для себя крепостей великое множество и против короля своего их использовать стали, всю страну крепостями покрыли. А крепости возводя, беспощадно притесняли несчастный народ страны той. Когда же крепости были выстроены, они дьяволами и злодеями их населили. Эти же денно и нощно хватали людей-землепашцев да женщин, надеясь чем-нибудь у них поживиться, бросали в узилища золота-серебра ради и нещадным терзаниям подвергали; никогда не бывало мучеников их несчастнее. Вешали их, привязав за ноги, обвивали головы веревками и до тех пор закручивали, пока не впивались веревки те в самый мозг. В темницы бросали, где кишмя кишели гады, змеи и жабы, — вот так убивали они свои жертвы. Некоторых в «crucet hus» вминали — в узкий короткий ящик, совсем неглубокий, — и забрасывали их острыми камнями, других же, притиснув друг к другу, до тех пор сжимали, пока не переломаются кости.
Во многих замках были устройства, «lad and grim» именуемые. То были шейные оковы для двух или трех человек сразу. Прикреплялись оковы эти к потолочной балке; спереди и сзади приставляли к шее пленника острые железные крючья, так что не мог он ни в какую сторону податься, ни сесть, ни лечь, ни задремать, а должен был неусыпно держать ошейники эти. Многие тысячи людей уморили голодом. Не умею да и сил нет рассказать про все терзания и пытки, какими мучили горемычный люд страны той… Когда несчастным страдальцам уже нечего было отдать им, стали эти нелюди грабить и поджигать города, так что уже за целый день пути нельзя было ни единого человека в селении встретить, ни клочка возделанной земли увидать. Зерно стало дорого, как и мясо, сыр и масло, потому что в стране всего не хватало. Злосчастные люди мерли от голода прямо на улицах; из тех, кто богат был когда-то, кое-кто дошел до сумы, прочие же бежали из Англии. Никогда не бывало в тех краях подобной нищеты, даже язычники не творили худших дел, чем эти; ибо нигде не щадили они ни церквей, ни кладбищ, но отбирали все, что находили, а после предавали огню дома Господни. Не щадили епископские земли, ни монастырские либо пастырские, грабили дочиста и монахов, и клириков, и всех подряд, кого удавалось. Стоило двум-трем всадникам показаться вблизи поселения, как люди разбегались кто куда, уверенные, что это грабители. Епископы и весь клир без конца предавали их анафеме, но это не помогало, ибо все они были и так уже прокляты, были бесчестные и пропащие люди. И если какой-нибудь землепашец все-таки возделывал свою землю, она не приносила плодов, ибо проклята стала вся эта страна из-за столь непотребных деяний, и люди роптали открыто, говоря, что спят Христос и святые его. Вот такие приняли мы страдания… за грехи наши; претерпели более, чем словами выразить возможно».
— Я был в этих самых краях, там обитает Дракон. И все описано так, как есть, слово в слово. Туда-то и отправишься ты, когда докажешь, что по силам тебе такой подвиг. А до той поры об этом больше ни слова!
А меж тем на великий рыцарский турнир, который устраивали обычно в месяце мае, съезжались задолго — за несколько недель, а то и месяцев — славные рыцари, прибывали с дамами своими, с ратью слуг или в одиночку, потому что хотелось им попить, погулять, в кости поиграть, поспорить да повеселиться. Рыцарей собралось много, и великий почет окружал их, да только всех превосходили те десятка полтора рыцарей, которые постоянно находились при Артуре, всюду его сопровождали и делили с ним застолье. Несколько сотен дворян и тысячи свободных бриттов собрались на зазеленевшем поле, из шатров их вырос огромный город, по ночам между шатрами полыхали костры, хохотали или разражались забористой бранью мужчины, проскальзывали туда-сюда женщины; однако же стука мечей почти не слышалось: Артур был великий король, его особу чтили высоко да и воинов немало присматривало за порядком.
Открылся турнир обычаями установленной церемонией: верхом на лошадях, взбивавших подковами пыль, торжественно выступали рыцари и дворяне, их панцири сверкали в лучах весеннего солнца, реяли знамена. Прозвучали вызовы, а герольды объявили порядок и дни поединков. Затем последовало всеобщее сраженье, великая свалка, «были плач и рыдание», а вернее, проклятия, когда потерпевшие поражение кувыркались через хвост своей лошади и, крякнув, лягушкою шмякались в пыль. Истинные рыцари ни во что не ставили подобные стычки, им даже известно было, кто и за сколько золотых соглашается быть поверженным наземь — торг начинался иной раз во время взаимных приветствий и продолжался даже в разгар битвы. Дикий нормандец и стройный бургундец с семипольным гербом препирались чуть ли не в полный голос:
— Сорок золотых.
— Двадцать…
И покуда гудели щиты их под умеренными ударами булавы, нормандец, носивший море и небо на гербе своем, шипел громко:
— Двадцать пять…
А бургундец, с силою рассекая булавою воздух, бросал с презрительным смехом:
— Тридцать!
— Ладно, пусть будет тридцать, чтоб ведьмы разодрали грудь твою!
— Сильно-то не бей!
— Получай!
И бургундец навзничь грохался оземь. А вечером они пили вместе.
Игра и подлость! Артур же, подстегиваемый, одержимый позором своим, ничего не подозревая, величественно восседал во главе своих рыцарей, которые — к чести их будь сказано — с отвращением поглядывали на эту дешевую ярмарочную забаву.
— Экая глупость! — пробормотал сэр Саграмур и, отворотясь
