его, смеялись со щекочущим наслажденьем, стыдясь самих себя. Правда и то, что они видели его редко, так как ничем не томился Галахад более, чем игривым — веявшим вокруг Гиневры — духом двора. Он почитал пустой дурью самое учреждение Круглого стола и — хотя его рыцарей, по отдельности, до некоторой степени и уважал — за эту затею честил их болванами, трусами и поганцами, впрочем, с оглядкою и лишь при тех людях, про которых знал, что сплетня с их языка не сойдет. Таился же сэр Галахад потому, что, припечатай он так блистательное собранье открыто, пришлось бы рыцарям вызвать его на смертный бой, а ему, просто из самозащиты, перерезать их всех, словно кур. Вот он и «глумился, сплетничал» за их спиной — рыцари же утешались тем, что не обязаны замечать сплетни. Сэр Галахад презирал их почти так же, как Ланселот, но он-то был дворянин родовитый, а это дело великое!
Достойно сожаления, что, вознамерясь описать внешность Галахада, я говорил до сих пор лишь о его душе. Но я убежден — и в том мое оправдание, — что внешний облик и душа Галахада едины и неразделимы, потому он и Галахад. Густую, черную как смоль шевелюру свою он остригал коротко: так лучше прилегает к голове шлем. Мощные плечи — уж верно не уступавшие плечам Ланселота — не расправлял мужественно, а держал небрежно опущенными. Могучие руки его томились в плотно облегавшей тонкой кольчуге, в придворных перчатках, он стеснялся собственных движений и при первой возможности спешил удалиться от людского скопища. У него был высокий лоб, длинный прямой нос, и, насколько помню, он «косолапил» при ходьбе, ступая тяжело или как бы наобум. Я и сейчас, столько времени спустя, представляю себе его внешность, оболочку души его, не иначе, какой видел тогда — и в первую нашу встречу, и потом, пока мы виделись часто: он был умный, сильный, нескладный, ни в грош не ставил строгий этикет, всегда шел своим путем и очень любил людей — но только издали. Словом, неуживчивый был, хмурый, неспособный на озорство и шутку, для общества не подходящий, совершенно не подходящий.
И все же тот, кому довелось сколько-нибудь его узнать — не многих он допускал до себя, — не мог не полюбить его, подчас вовсе того не желая. Не умею описать это иначе: Галахад обладал внутренней красотой, она-то из него и лучилась на протяжении всей жизни, он самым существованием своим разделял на лагери или объединял людей (вспомним: Ланселоту такое дано было лишь посмертно), и, хотя никогда о том даже не заговаривал, вопрос тотчас возникал сам собой: со мной или против меня? Вот какой человек был Галахад. Что же до воинских познаний его и рыцарской доблести — ну, что тут сказать мне? Копьем он орудовал втрое лучше, чем сэр Дезимур, с секирою управлялся вдвое лучше, чем сэр Кэй. Но всего лучше он владел тяжелым мечом — палашом.
Вот этого человека и поджидали побитые рыцари, на него возлагали свои надежды, твердо веруя, что Галахад сразит Ланселота. И дней через двадцать после великого ристанья Галахад приехал, молчаливый и хмурый, каким был, впрочем, всегда. Только всего и видно было по нему да по коню его, что оба они измучены крепко, истощены, оба изранены — и вот уже повсюду распространяется весть, подсмотренная-подслушанная сонмами легких на ногу, скорых на болтовню любопытствующих: Галахад отрастил бороду, Галахад застонал, когда спрыгнул с седла — какое спрыгнул, едва слез! — а его белый боевой конь, всегда такой статный, тут появился с запавшими боками, и сразу, понурив голову, поплелся на конюшню. Артур встретил Галахада на пороге тронного зала, обнял, потом повелел приближенным их оставить, и, погруженные в серьезный разговор, король и рыцарь удалились во внутренние покои.
И опять я должен прервать повествование и, нарушая естественный ход событий, перепрыгнуть назад на четыре года, считая от времени достославного ристанья. В тот день вокруг пылавшего очага — держались тогда суровые зимние погоды — сидели втроем Артур, Ланселот и Галахад. Король, как всегда, оставаясь наедине с одним из этих мужей или, как сейчас, с ними обоими вместе, делался неуверенным и мрачным.
— Кого ни во что я не ставлю, те так и вьются вокруг меня, будто мухи вокруг падали. Но вы оба!.. Помалкивай, Ланселот! А ты, Галахад, меня слушай! Давно уж привык я судить людей не по внешнему виду, не по речам их…
— Я слушаю тебя, король мой!
— Так вот! Сколько уж раз говорил я тебе и вот сейчас, видишь, опять повторяю: проси у меня лена себе, возьми в жены какую-либо достойную благородную девицу; я дам тебе земли, буду, если пожелаешь, сватом твоим! Ведь ты живешь, будто волк! Так человек не может быть счастлив!
Ланселот весь превратился в слух и навеки сохранил память об этом вечере, о прозвучавших тогда словах.
— Благодарю тебя, — отвечал Галахад. — Благодарю за лестную мне благосклонность. Ты сказал, так человек не может быть счастлив? Но я и не хочу быть счастливым человеком!
— Безумен ты, Галахад! Таков закон жизни: именье добыть себе, честную деву взять в жены, детей породить…
— А после?
— Что значит «а после»? — Артур наклонился вперед, весь подался к смотревшему на него в упор Галахаду. — После чего?
— Ну, ладно. Добуду я себе имение, посватаюсь к честной деве, которая детей народит мне. А после? Где будет тогда, чем станет Галахад?
— Отцом великого рода, — пробормотал ошеломленный Артур. — Прародителем огромного семейства, корнем большого дерева!
И тут откинулся Галахад на спинку стула и захохотал, как безумный, так что, казалось уже, он никогда не уймется.
— А по-моему, Галахад…
— Помалкивай, Ланселот!
— Не буду молчать! — крикнул королю Ланселот. — С чего мне молчать, ежели я считаю, что прав Галахад?! Галахад до тех пор человек, до тех пор тот, кто он есть, покуда один он. Ведь как только появится у него семья, то он уж не он, а что-то иное. И он и не он. Взять хоть тебя, к примеру, господин король мой! — Галахад оборвал смех и покосился на Ланселота. — Ты был Артур до тех пор, пока не стал королем. Теперь ты король Артур, то есть что-то другое, и, может статься, придет час, когда исчезнет Артур и останется только король. Король, у которого есть только величие его, власть и покорная ему страна, но самого его нет уж нигде! Я это просто к примеру, — поспешно добавил он, — и ты прости мне.
Галахад с такой силою грохнул по столу кулаком, что подскочили тяжелые оловянные кубки.
— Какого дьявола прощения просишь, коли
