управляли суждениями, были элитой, без которой невозможна страна, невозможна Россия!
– За процветание! – Костоньянц по-офицерски выставил локоть, опрокинул рюмку. Рояль восторженно приветствовал молодецкий жест, от которого у офицеров топорщились золотые погоны, а у Костоньянца приподнялось плечо итальянского пиджака. Все чокались, проливали водку, пили.
В ресторанную залу официанты внесли деревянную бадью, окованную обручами. Бадья доверху была наполнена чёрной икрой. В икре торчала деревянная ложка. Служители поднесли бадью к Костоньянцу, тот вытащил ложку из икры, облизнул. Зачерпнул икру и поднёс полную ложку икры сидящей рядом поэтессе Мелонской.
– За поэзию! За Ахматову! За Мандельштама!
Мелонская хотела схватить ложку, но Костоньянц не позволил, кормил сам, из своих рук. Поэтесса хватала икру губами, жадно глотала. Икра не помещалась во рту. Мелонская отводила голову, но Костоньянц совал ей ложку.
– За Есенина! За Маяковского!
Он накормил икрой сидящих рядом художницу Лядову и телеведущего Аносова. Лядова съела ложку и отказывалась от второй. Костоньянц силой запихивал ей ложку, марал художницу икрой, приговаривая:
– За Пикассо! За Матисса! Ах ты, Лядова-Блядова!
Костоньянц пошёл по столам. Философ Совейко упрямился, давился икрой. Костоньянц вымазал чёрной липкой гущей его благородное лицо. Критик Блекнер, заглотав первую ложку, уклонялся от второй. Костоньянц вывалил полную ложку икры ему на голову. Художнику Фавиану он измазал икрой клетчатый модный пиджак. Костоньянц шёл вдоль столов. Звучал свадебный марш Мендельсона. Служители несли бадью. Костоньянц, весь в икре, выгребал ложкой икру и швырял на столы, словно кропил святой водой, доставал кропилом рты, носы, лысины, артистические шарфы. Его лицо сияло зверским восхищением, он рыкал, скалил зубы. В нём ликовало звериное нутро, бушевала бандитская гульба.
Он обошёл столы. В бадье оставалась икра. Он приблизился к роялю.
– Бах, говоришь? Чайковский? – черпал икру, бросал из ложки на клавиши, на аметистовое платье пианистки, на её обнажённые руки. Она в ужасе смотрела на зверское лицо и продолжала играть, погружала пальцы в чёрную брызгающую жижу.
Костоньянц устало вернулся к столу, выпил водки, вытер скатертью рот. Все угнетённо сидели, пахнущие рыбой, очищали с одежды икру.
Ушац, с икрой на плечах, был маэстро, создатель «эстетики магического конструктивизма».
– Господа, пусть вас не смущает обилие икры. Вы попали на нерестилище. Отнерестился чёрной икрой осётр. Теперь сёмга отнерестится красной!
Заиграл марш из оперы «Аида». В ресторанную залу вошли жрецы. Они шли, приподнимая колени, полагая, что именно так совершались шествия при дворце фараона. Восемь официантов несли на плечах огромную фанерную рыбу. Блестела нарезанная из фольги чешуя, горели рубиновые жабры, лоснились слизью фиолетовые плавники. Рыба была тяжела, жрецы сгибались под ношей. Опустили рыбину на пол. Растворилась под хвостом дыра, как у военно-транспортного самолёта. Из рыбьего чрева стали выкатываться красные шары. Жрецы их подхватывали и укладывали в ряд. То были красные икринки, которыми плодоносила рыбина. Жрецы подхватили пустую рыбу и унесли. Шары круглились. Рояль играл «Времена года» Чайковского. Икра млела, ждала оплодотворения.
Жрец поднёс Костоньянцу глиняный кувшин. Костоньянц принял его, наклонил над столом, оттуда пролилось молоко. Костоньянц ухватил кувшин, понёс к красным шарам. Прижимал сосуд к паху, наклонял, поливал красные шары молоком. Оплодотворял икру молокой. И только опустошив кувшин, весь залитый молоком, он вернулся на место.
Красные шары созревали. Звучало свиридовское «Время, вперёд!». Под яростные громы красные шары раскрывались, из них выскакивали лилипутки, все в коротких юбочках и крохотных лифчиках. Плескали голыми ножками, воздевали гибкие ручки с алыми капельками маникюра. Маленькие круглые лица были одинаковые, целлулоидные, как у кукол. Они одинаково улыбались, одинаково раскланивались.
Гости рукоплескали. Ушац торжествовал. «Магический конструктивизм» был чередой аттракционов, где один истекал из другого. Ушац радовался, Костоньянца забавляла роль рыбьего самца, давшего жизнь прелестным игривым малькам. Лилипутки кланялись милыми поклонами гимназисток, перебегали под серебристый лепет рояля. И вдруг разбились на пары, лихо, безумно стали отплясывать рок-н-ролл. Перебрасывали друг друга через головы, падали на пол, крутились. Рояль грохотал, гости колотили по столам кулаками, лилипутки отплясывали. Рассыпались, залезали на колени гостям, как обезьянки, хватали руками с тарелок, пили из рюмочек, хохотали, пьянели, шалили. Иные вскакивали на столы и плясали среди тарелок и бокалов. Другие лезли гостям пальчиками в уши. Третьи бросались соленьями.
Костоньянц поманил пальцем Ушаца. Две лилипутки кружились на его столе вокруг бутылки французского вина, как стриптизёрши, совлекали с себя юбочки и лифчики, трепетали крохотными грудками.
– А где твоя балерина? Почему не вижу?
– У неё несчастье, Игорь Рауфович. Она подвернула ногу. В другой раз!
– В другой раз я выдерну ей ногу с корнем! – рыкнул Костоньянц, за ногу сволок со стола голую лилипутку и швырнул прочь. Так вышвыривают кошку. – Пока не приведёшь балерину, денег не дам!
Поздно ночью Ушац возвращался домой, обморочно откинувшись на заднем сиденье. В тумане, за метелью, в мутном небе проплывала огненная надпись «Галактика».
Глава четвёртая
Ирина Велиникина проснулась ночью, чувствуя на голом плече чужую мужскую руку, которая принадлежала тому, кто душно обнимал её, закрывал ей рот жадными губами, не отпускал от себя, шептал бессмысленное, а потом отшатнулся, исчез. Теперь его рука лежала на её плече. Всё, что она помнила о нём, это имя «Иван», и чудесное, золотое, перламутровое, осыпанное метелью, как клумба цветов под снегопадом. Ирина осторожно сняла с плеча руку – тяжёлую, тёплую, безвольную – уложила её рядом на одеяло и глядела в темноту, стараясь вспомнить комнату, где вчера сидела, замёрзшая, под торшером. Сейчас в комнате было темно, неясно мерцало окно или зеркало. Она угадала стеклянную коробку с бабочками. Их расцветка была неразличима, все бабочки казались чёрными. Ирина смотрела на чёрных бабочек, слышала дыхание мужчины. Ей хотелось проследить события, которые привели её в незнакомый дом, где она оказалась рядом с едва знакомым мужчиной и теперь смотрит на чёрных бабочек.
Событием, откуда она повела исчисление, был утренний душ в номере отеля «Сафмар». Она стояла под тёплым душем, смывая шампунь. Подумала, что если нырнуть в одну из тонких водяных струек, проникнуть в хромированное, брызгающее водой блюдце, пронестись сквозь бесчисленные трубы, то можно слиться со всей мировой водой. С озёрами, реками, океанами, с ливнями и подземными ключами, и стать водой мира, безымянной, необъятной. В ванную вошёл Ушац в белом махровом халате и смотрел, как она, подняв локоть, омывает себя. Ей было неприятно его появление, неприятен взгляд чёрных ищущих глаз, прервавших мысль о мировой воде. Она поставила ногу на край ванны, желая выйти из-под душа. Ушац наклонился и поцеловал стопу.
– Иродиада, тебе не больно?
– Зови меня Ира.
Ей не нравилось,
