и спасителю, тайно радовалась, что он не может её отпустить. Когда он зажёг торшер и посадил её на диван, и она услышала, как разливается запах корицы и апельсина, она знала, что не уйдёт. Смотрела, как зажигается и гаснет экран телефона, и не отвечала на эти истошные вспышки. Когда он опустился перед ней на колени, взял её замерзшие стопы в ладони, и ладони стали скользить по ногам, коснулись бёдер, она положила руки ему на голову и прижала к груди.
Теперь, проснувшись в ночи, она проследила весь путь от утреннего душа в кафельной ванной отеля до тёмной комнаты чужого дома с коробкой чёрных бабочек.
– Ты проснулась? – голос прозвучал из-за её спины. – Ещё ночь.
– Мне надо идти.
– Куда в такую темень? Все спят.
– В отель можно являться и днём, и ночью.
– Не уходи.
Она не решалась назвать его по имени. Беззвучно произнесла имя, словно пощупала молчащими губами, и только после этого сказала:
– Нет, Иван, мне надо идти.
Кровать колыхнулась. Он встал. Она видела, как он удаляется в темноте. Старалась рассмотреть его плечи, ноги, но он исчез. В коридоре зажёгся свет, мелькнуло голое тело. Она продолжала лежать. Свет из коридора неярко освещал комнату, и теперь она рассмотрела бабочек в стеклянной коробке. Они были неведомых расцветок – зелёные, пурпурные, голубые. Таких она прежде не видела. Он вернулся в сером махровом халате. Стоял босиком. Его волосы намокли после душа. Она рассматривала его лицо. Оно было крепкое, твёрдое, ладное, с едва заметными чертами азиатских степняков или уральцев. Ей показалась в этом лице нежность, вина и смущение.
– Пойдёшь в душ?
– Отвернись.
Она сбросила одеяло, проскользнула мимо него, чуть задев плечом. Стояла под душем, чувствуя, как из сверкающей чаши льётся на неё множество струек. Хотела превратиться в струйку и слиться с мировой водой. Но ей не удалось. Она вышла из-под душа, отёрлась полотенцем, хотела посмотреть на себя в зеркало. Но зеркало запотело. Она тронула пальцем потное стекло и написала «Иван». Обмоталась полотенцем, скрыв грудь, и вышла в комнату. Иван сидел на диване и ждал. Её синее платье было небрежно брошено на спинку кресла, тут же белело бельё.
– Отвернись, я оденусь.
Он отошёл в дальний угол комнаты, где стоял длинный, похожий на верстак стол. Отвернулся и чем-то постукивал. Она быстро, гибко, боясь, что он обернётся, оделась. Огладила себя по бёдрам, скользнула ладонью по волосам, пощупала мочки ушей, желая убедиться, что изумрудные серёжки на месте, и их не придётся искать среди смятых подушек.
– Я сварю кофе.
– Не надо. Вызови такси.
Ей хотелось быстрее уйти и забыть их встречу, отпустить в прошлое, где встреча померкнет, сольётся со множеством мелькнувших встреч, впечатлений, незавершённых, бесплодных, как пустоцветы. И, быть может, через много лет, увидев на ком-нибудь пурпурное платье, вспомнит стеклянную коробку с пурпурной бабочкой.
– Откуда бабочки? У нас такие не водятся, – она спросила без интереса, готовясь услышать и тут же забыть ответ.
– Из Африки.
– Купил?
– Поймал.
– А что за цветы? – она рассматривала висящий под стеклом гербарий. Засохшие, утратившие яркость, нежно-лиловые, розовые, медово-золотые, алые, как чаши, со множеством лепестков, бубенчики, малиновые тюльпаны, багряные пионы, голубые колокольчики, фиолетовые ромашки – цветы произрастали в неведомых лесах, сорваны в лугах других планет, где побывал собиратель гербария. – Откуда эти неведомые цветы?
– Я их сорвал в Туве.
Ирина смотрела на мужчину, который обнимал её ночью и во сне произнёс чьё-то женское имя. Она была готова покинуть этот дом, где ещё витал винный запах корицы и апельсина. Она была готова забыть этот запах, чтобы никогда не узнать, чьё имя прозвучало из уст спящего рядом мужчины. Но эти африканские бабочки и тувинские цветы… Хозяин дома был ловец и собиратель. Его жизнь приоткрылась ей в этих бабочках и цветах. Захотелось больше узнать об этой жизни прежде, чем навсегда покинуть дом.
– А это что за стальной лепесток? – она тронула похожую на лезвие пластину, плавно изогнутую так, словно её лизнул металлический язык.
– Это лопатка турбины новейшего истребителя. Я работал над дизайном самолёта. Эту лопатку до микрона просчитал компьютер, а я лишь совершил последнее дуновение.
– Ты строишь из бересты не только танки, но и самолёты?
– Я строю их, а они строят меня, – он засмеялся. Его смех был рокочущий, бархатный, в нём не слышались астматические всхлипы и тирольская икота.
– А это что? – она всматривалась в картину. Среди голубого, солнечно-золотого, среди бурлящих вихрей и плещущих волн летел луч. Драгоценный, сверкающий, изгибался двумя белоснежными дугами, словно крылья ангела. – Это что? Икона?
– Крымский мост. Я рисовал его, сидя на развалинах генуэзской крепости в Керчи. Он и впрямь, как ангел.
– Ты увидел в железе ангела? – она рассматривала его лицо, которое вчера в метели и в сумраке слабо освещённой комнаты не успела разглядеть. Высокий лоб, выпуклые степные скулы, синие, словно изумлённые, полные тайного восхищения глаза. Его восхищала она или ангельский образ моста? Вчера у ночного собора его восхищала она или клумба небесных цветов?
– Тебе удаётся видеть невидимое.
– Крымский мост – это путь к Русскому чуду, путь к Херсонесу. В Херсонесе князь Владимир опустил стопы в купель, на него пролилась святая вода, и он стал православным прародителем русских царств. Уже тогда был построен Крымский мост из лучей небесного света. От Херсонеса в Россию ведёт световод, по нему в русскую историю изливается свет Херсонеса. Он озаряет наши дворцы и храмы, университеты и погосты. Враги России во все века хотят разрубить световод, отсечь Херсонес от России. Вся русская история – это битва за Херсонес. Битва за Крымский мост.
Сказанное им напоминало короткую проповедь. Она была мало понятна, но понятно было обожание, с каким проповедь произносилась.
– Ты ждёшь, что будет война? Придётся защищать Крымский мост?
– Мост защитит ангел Херсонеса.
Его слова были ей не ясны. Были словами из неведомого писания, которое ей не доводилось читать. Но в его словах была влекущая красота, и хотелось узнать, что ведомо человеку и скрыто от неё.
– Ты строил Крымский мост?
– Только чуть прикоснулся к его крыльям, чтобы они стали ещё воздушнее.
Вчерашнее опьянение вернулось. Ей захотелось оказаться среди его небылиц, заглянуть в его жизнь, питающую небылицы. Чтобы эти небылицы заслонили явь, раздражение, частые слёзы, ощущение бессмысленно тающих дней, заблудшей жизни, куда её заманили и держат в сумерках несбыточных надежд. Ей захотелось чудесных небылиц, населяющих чужую жизнь, и она боялась попроситься в эту жизнь, боялась, что её не пустят.
– Мне пора.
– Куда торопишься?
– Рано утром на «Сапсане»
