Ушац везёт меня в Петербург.
– Что там?
– Карнавал, на котором мне танцевать.
– Мне тоже в Петербург. Поедем вместе.
– Как ты это себе представляешь?
– Спускаюсь во двор. Щёткой сметаю снег с «мерседеса». Мы садимся и едем в Петербург.
– Так просто?
Она знала эту чудесную, пьянящую грань, когда, станцевав все мыслимые танцы, все болеро, тарантеллы и рок-н-роллы, она приближается к упоительной пустоте, и случается мгновение восторга, восхитительного безрассудства, и её танец не имеет названия, становится ликующим вихрем, с каким душа покидает тело, несётся в небо.
К ней снизошло безрассудство. Она ощутила чудное освобождение, бестелесность. На неё смотрели синие обожающие глаза, и она сказала:
– Согласна!
Глава пятая
Ядринцев чувствовал удивительную новизну. Всё вокруг помолодело, проснулось. Тусклый светильник из разноцветных стёкол стал сочным, ярким. На кожаном корешке старой энциклопедии просочилась позолота. Засохшие, под стеклом, тувинские цветы, казалось, благоухали. В коридоре он увидел своё пальто с куньим воротником и её норковую шубку. Они висели рядом, касались друг друга, и это умилило его. Когда они спускались в лифте, в звуках механизма зазвенел хрусталь. Ночной двор был окружён чёрными кубами домов, лишь на одном фасаде желтело окно. Там жил страдающий бессонницей старик или воспалённый ночной стихотворец. Ядринцев щёткой смахивал с машины снег, снежная пыль летела в лицо, лёгкие морозные ожоги веселили его. Лицо было молодым, жарким.
Ирина сидела в машине, и Ядринцев со счастливым испугом подумал, что его жизнь в эту предутреннюю минуту начинает новое летоисчисление.
Продавив колёсами нападавший снег, он свернул на улицу и повёз Ирину в отель «Сафмар» забрать вещи и ехать в Петербург.
Тверская была пустая, озарённая. Светофоры загорались и гасли над пустыми перекрёстками. Хрустальные люстры на фонарных столбах сияли, как бриллиантовые короны. Снег на тротуарах был свеж, нетоптан. Витрины сверкали, вывески и рекламы пламенели, и ни души. Ночная жизнь отхлынула, рестораны и клубы затворили двери. Снег белел с чёрными метинами случайных прохожих. Одинокие машины ошалело проносились, и опять озарённая пустота, бриллиантовые люстры, обезлюдевший город, откуда людей всех сразу унесла волшебная сила.
– Москва не хочет, чтобы наш отъезд был замечен, – сказала Ирина.
– Наоборот, Москва отправляет нас в чудесное путешествие.
– В какое?
– В свадебное.
Ирина тихо засмеялась и положила ладонь на его руку, сжимающую руль.
Ядринцев оставил машину у отеля «Сафмар». Величавый швейцар с позументами, похожий на камергера, пустил их в холл. Пахло кофе, кожей чемоданов, духами.
Из лифта выкатывалась тележка с медными рукоятями, полная поклажи. Служитель в малиновой жилетке толкал тележку.
– Я поднимусь с тобой в номер, – сказал Ядринцев.
В номере, не раздеваясь, он присел в кресло и смотрел, как она кидает в открытый чемодан платья, блузки, ворох разноцветных флаконов, пузырьков, узорных коробочек. Всё это напоминало счастливое бегство. Она спасалась от невидимых напастей, спешно устремлялась в новую жизнь, в которую он её поманил. Этой поспешностью она и его увлекала в счастливое бегство.
Он принял от неё чемодан, вытянул длинную рукоять и повлёк чемодан к лифту. И когда, отражаясь в зеркалах, улыбаясь друг другу, они вышли из лифта, увидели Ушаца.
– Прекрасно! Похищение сабинянок! Какого чёрта, я спрашиваю, не пришла к Костоньянцу? – Ушац жутко блистал чёрными жужжащими глазами. Их жар жалил Ирину, мельком скользнул по Ядринцеву, и тот ощутил жгучую боль, словно по щеке пробежала ядовитая сороконожка. – Я не запрещаю тебе спать с кем угодно! Но ты сорвала сделку! Костоньянц в бешенстве! Отказывается финансировать «Исход»!
– Я не могла танцевать. У меня болел вывих, – Ирина пугливо жалась, будто ожидала удара. – Не кричи на меня!
– Не кричать на неё! У неё болел вывих! А танцевать тарантеллу в чужой постели вывих не болел?
Бородатый швейцар в позументах невозмутимо смотрел от дверей. У него было выражение каменного сторожевого льва.
– Прошу, не кричи на меня, – мучительно повторила Ирина.
– «Прошу, не кричи на меня»! – передразнил Ушац, – Бери свой чёртов чемодан и возвращайся в номер. Завтра в Петербурге танцуешь на карнавале у Лазуритова. Мне наплевать, с кем ты по утрам встаёшь под душ. Но будь любезна, исполняй контракт. Я вложил в тебя деньги, и ты их отрабатывай!
В глазах Ушаца появился медный блеск, какой бывает на ягодах чёрной смородины. Ирина слабела, чахла. Под этим осьминожьим взглядом она безвольно тянула руку к чемодану. Её побег не удался. Её изловили, возвращали в неволю. Ядринцев чувствовал творимое над ней колдовское насилие.
– Ушац, шёл бы ты своей дорогой, – Ядринцев старался заслонить Ирину, как заслонил минувшим вечером от двух азиатских громил.
– Ты, воришка, украл с прилавка чужой товар! Не беда, что товар подержанный. Поносишь и бросишь. Другой подберёт. А она ко мне прибежит, пританцовывая. Что ты ей можешь дать? Лубяные танки и лыковые самолёты? Всю безвкусную несусветную дрянь. Это всё, что у вас здесь осталось. Все ваши «традиционные ценности» – это скелеты в расстрельных рвах, истлевший сталинский китель и груда ржавых нелетающих ракет, над которыми хохочет мир!
Ушац засмеялся, у него началась икота. Ядринцев испытал беззвучный удар тьмы, на мгновение затмило глаза. Ушац исчез, рассыпался на крупицы. Медленно собирался из рассеянных в пространстве соринок.
– Ушац, пойди поешь снег и успокойся, – Ядринцев чувствовал себя оглушённым. Удар исходил от Ушаца. Так бьёт электрический скат.
– Ты мелкий бездарный дизайнер. У меня были к тебе предложения, но теперь я вижу, что ты способен на мелкие кражи, будь то искусство или женщина.
– Пойдём отсюда, – Ядринцев с силой взял Ирину под локоть, подхватил чемодан и пошёл к дверям, слыша каркающий то ли смех, то ли плач. Швейцар с величием камергера выпустил их из отеля в бриллиантовый блеск Тверской.
Они мчались под высокими оранжевыми фонарями проспекта, и карканье летело за ними, чёрный ворон гнался за их машиной.
Они въехали на Кольцевую дорогу. Огромная орбита гудела в туманном стальном круженье. Дорога, как гигантский подшипник, шелестела, рокотала, мчала шары огней. Карканье стихло, но тьма продолжала гнаться, и чёрные осьминожьи глаза с фиолетовой поволокой смотрели вслед. Москва удалялась с громадами градирен, багровыми тучами пара, воспалёнными вывесками рынков и супермаркетов. Далеко в морозной мгле улетала окровавленное слово «Галактика».
Когда они свернули с Кольца на платную дорогу и свежие, как полные молока, фонари повлекли их по прямой в Петербург, погоня отстала, и они в тёплом бархате салона оказались вдвоём, увлекаемые в чудесное будущее.
– Ну, вот, слава богу, началось наше странствие. – Ядринцев снял с руля руку, перекрестился и снова положил руку на руль, чувствуя трепет машины.
– Странствие началось с африканских бабочек и тувинских цветов… – Ирина расстегнула жаркую
