шубку, и он увидел её синее платье. – Или ещё раньше, когда ты увёл меня из музея. Реклама «Ударника» была, как павлинье перо, пар у твоих губ был алый, золотой, перламутровый.
– Странствие началось, когда ты танцевала. Сделала летящий поворот, разрез твоего платья распахнулся, твоя босая ножка сверкнула. Всё началось с танца, – Ядринцев наклонился, поцеловал её волосы, почувствовал их аромат.
– Я люблю танцевать. Больше ничего не умею, только танцую. Должно быть, родилась танцовщицей. Мама рассказывала, мне было три года, она повела меня в церковь. Там висела икона, чудотворная, Богородица. Люди подходили, прикладывались. Мама подвела меня к иконе, хотела, чтобы я поцеловала Богородицу. А я стала танцевать перед ней, какой-то свой детский наивный танец. Люди сошлись и смотрели, как я танцую. Батюшка сказал: «Она танцует от любви к Богородице». Когда-нибудь я приду в эту церковь, ночью, когда не будет людей, и станцую танец.
Они мчались сквозь зимние ночные леса по озарённой дороге. Высокие белые огни убегали вперёд, машина их настигала, а они убегали. Полёт по трассе был погоней за огнями. Белая ослепительная дорога, полные снега еловые лапы, из ночи, как огненные острова, всплывали заправки. И снова леса, снег, редкие встречные вспышки.
– Когда была девочкой, всё время хотела танцевать. Чуть останусь одна и танцую. Ночью снилось, что танцую. Я слушала музыку Чайковского «Времена года» и танцевала «Март», огненную синеву в голых вершинах. Танцевала «Апрель» с капающими голубыми сосульками. «Май» с цветущими яблонями. «Январь» с воем ветра в печной трубе и лисьим следом в замерзшем саду. Я мечтаю о балете, где смогу танцевать любовь, смерть, воскрешение, бессмертие. Я верю, у меня будет такой балет.
Ядринцев выслушивал её маленькие тайны. Делился своими. Они складывали тайны в общую копилку. Там копилась их общая жизнь.
Он рассказал ей, как поймал в Африке первую бабочку и был искусан огромными чёрными муравьями. Сравнил этих муравьев с Ушацем. Поведал, как в Башкирии экскаватор грыз стальными зубами меловую гору, и он выхватывал из-под железного ковша окаменелые раковины, отпечатки водорослей, оттиск зубатой рыбы, след таинственного морского цветка. Он хотел объяснить ей искусство дизайна, когда нагромождение враждующих между собой механизмов прикосновением художника обретает внутренний мир и гармонию, и лепесток ревущей турбины становится лепестком цветка.
Часы летели в дороге. Они делились воспоминаниями, словно надеялись вспомнить такое, что касалось их обоих.
– Мне кажется, если изобретатель машины будет созерцать танцующую балерину, его изобретение обретёт совершенство, – Ядринцев вспоминал её недавний неистовый танец, похожий на синий вихрь, и то мгновение, когда мир на долю секунды обрёл восхитительное совершенство.
– Если изобретатель, или прорицатель, или философ будут созерцать танец великой балерины, им откроется будущее, прекрасное или ужасное.
– Когда я созерцал твой танец, мне открылось прекрасное будущее.
– Когда последний царь Николай созерцал танец балерины Матильды, ему открылось ужасное будущее.
– В танцах таинственные образы, загадочные письмена. Их нужно разгадывать.
– Русский старовер Щукин собирал картины французов. Заказал Матиссу написать хоровод. Матисс написал свой знаменитый хоровод. Алые танцоры под синим небом на зелёном лугу ведут хоровод. Матисс хотел изобразить новое счастливое человечество. Картина была написана за несколько лет до ужасной войны, чудовищной революции. Окровавленные танцоры танцуют танец погибели. Хоровод, как кровавое колесо, в котором человечество подверглось колесованию.
– Ты так чувствуешь Матисса?
– Это великая и ужасная картина. Когда я приезжаю в Петербург, я иду в Эрмитаж и долго смотрю на неё. Мне кажется, танцоры опять закружились в страшном хороводе. С них содрали кожу, они окровавленные. Их танец предвещает ужасное!
Ядринцев видел её огорченное лицо. Фонари налетали и меркли, лицо загоралось и гасло. Стрелка на циферблате коснулась красной отметки. Бак был пуст. Ядринцев свернул на заправку, полыхнувшую из лесов оранжевым заревом. С заправки, мигая красными габаритами, отъезжал одинокий автомобиль. Ядринцев подогнал машину к бензоколонке. Заправщик в толстых одеждах с серебристыми отражателями вставил пистолет в горловину бака. Ирина осталась в машине. Ядринцев пошёл в кассу оплачивать бензин.
В помещении было ярко, тепло. На полках теснились канистры с маслом, флаконы очистителей, дезодоранты, коробки, банки, – всё цветастое, манящее. Машина нуждалась в косметике. Ядринцев вдруг почувствовал стремительно бегущее время. В этом безлюдном озарённом пространстве, где он случайно оказался, проходят неповторимые драгоценные минуты его жизни, которые он не может сберечь, унести с собой, повторить. Эти минуты промчатся, унесут с собой обожание, нежность, чудесную женщину, сидящую в салоне автомобиля, всё, ещё не случившееся, ожидавшее их будущее. Минуты промчатся и унесут с собой Ирину, он выйдет, и машина пуста, Ирины не стало, её не было, её никогда не будет.
Ядринцев испугался, остро пережил потерю. Заплатил за бензин и вышел на мороз. Ирина стояла у машины, разминаясь, пританцовывала. Ни на минуту не переставала быть танцовщицей.
Бензин шелестел в баке. Цифры падали в счётчике. Заправщик в капюшоне отпустил пистолет, сутуло застыл. Казалось, он спит стоя.
– Как жизнь? – спросил Ядринцев, желая разбудить заправщика.
– Доживаем, – глухо ответил тот и не шевельнулся.
– Местный? – Ядринцев озирался, видя пустую дорогу, идущую сквозь безлюдные леса.
– Не отсюда.
– Откуда?
– С Донбасса.
– А там чего не живёшь?
– Там жить нельзя. Кто жил, поубивали. А кто убежал, как я, здесь доживаем.
– Неужели так плохо?
– Всё разбомбили. Ни дома, ни сада. А они всё кидают, кидают. Людям и собакам крышка.
– Сочувствую, – недавние секунды драгоценного счастья превратились в беспомощное ожидание, когда перестанет шелестеть в баке, замрут под стеклом цифры. Можно уехать от несчастного человека, в несчастье которого виноват Ядринцев.
– Чего мне сочувствовать! Ты мне войска пришли! Россия войска не шлёт, ждёт, когда от Донбасса угольная пыль полетит. «Защитим Донбасс!» «Своих не бросаем»! Брехня! Бросила нас Россия. Лучше бы не спасала, целее были бы. Спасает так, что скоро народу не останется. Я тебе что скажу. Если хохлов не остановите, они сюда придут. Ихние танки буду заправлять!
Заправщик повернулся к Ядринцеву. Из-под капюшона смотрели больные глаза. Среди чёрных ямин щёк криво торчал нос.
Заправщик вынул пистолет из бака. Безнадёжно махнул рукой, на которой блеснула лента отражателя. Кинул пистолет в замок колонки.
– Давай, счастливой дороги.
Ядринцев молча вёл машину. Ирина слышала разговор и молчала. Чужое несчастье налетело на них и не отстало в исчезающей череде фонарей.
На приборной панели светились циферблаты. Шоссе озарялось и гасло. Они неслись в чересполосице света и мглы.
Ядринцеву казалось, машину ведёт автопилот. Маршрут занесён в неведомую память. Помечено начало пути – та белизна, плеснувшая из-под синего шёлка. Африканская лазурная бабочка. Нежно-синий тувинский цветок. Гостиница «Сафмар» с бешеным Ушацем. Туманное, парящее в зареве слово «Галактика». Печальный заправщик. И
