это непрерывное мелькание путеводных огней. Они ведут не в Петербург, не в гостиницу «Гельвеция», а дальше, в не наступившее время. Оно властно влечёт, готовит ошеломляющее, небывалое.
– У меня в последнее время такое предчувствие, что скоро случится что-то огромное, великолепное. Я жду его много лет, а оно не наступает. Копится, как гроза, с громом, блеском, ливнем. Хочу, чтобы загремело, засверкало. Чтобы меня окатили воды небесные, – Ядринцев хотел, чтобы повторилось то чудесное, что явилось в московской метели у волшебного храма. Своим появлением, своим восхитительным танцем она наполнила его жизнь. Его творчество, его размышления, его философия обретут долгожданную полноту.
– А я чувствую, в будущем всех ждёт огромное несчастье. Косматое злобное чудище. Оно ещё невидимо, залегает в зарослях, в тростниках. Положило косматую башку на лапы, высматривает маленькими кровавыми глазками. Вот-вот прыгнет. Я его вижу в снах. На нём клочковатая шерсть, розовое, лишенное меха человечье лицо. От него пахнет горелой резиной. Оно прыгает мне на грудь, и я ночами кричу. Там, у собора, оно приняло вид громилы с золотым зубом и ножом.
– Приедем в Петербург, пойдём в Казанский собор, помолимся, чтобы чудище так и осталось лежать в тростниках.
Начинало робко светать. В серой мгле отчетливей заострились чёрные ели. Синяя заря просачивалась сквозь зубчатые верхи. Появились алые нити. Морозная красная заря всплывала из лесов.
– Доброе утро, – Ядринцев обнял Ирину, и они, прижавшись друг к другу, мчались на зарю.
Машин стало больше. Появились рекламные щиты. Леса расступались, в стороне возникали посёлки.
Задымились трубы, город надвинулся, разом их проглотил. Они залипли в утреннем потоке машин. Мелькнуло золото храма, белые колонны дворца. Невский проспект великолепно засверкал, зачернели толпой тротуары, прошумел громадный Казанский собор. В белой шапке поверх треуголки возник и пропал Барклай де Толли. Они свернули с проспекта, остановились у гостиницы «Гельвеция», излюбленное место московской артистической богемы, совершавшей наезды в Петербург. Ядринцев бросил на стоянке машину, и они с Ириной оказались в уютном номере с широченной кроватью. Не спускаясь к завтраку, рухнули. Обнимая Ирину, засыпая, Ядринцев видел мелькание ёлок, мерцающую крахмальную скатерть дороги.
Глава шестая
Ядринцев проснулся от жаркого, сквозь веки, солнца. На стене, близко от глаз, горела янтарная полоса. И первая после пробуждения мысль: «Пушкинское солнце!»
Они завтракали в ресторане среди хрусталей и белых салфеток. Свежий апельсиновый сок. Ломтики розового копчёного мяса. Разнообразие сыров. Душистый, домашней выпечки, хлеб. Чёрный, благоухающий кофе. Всё с неповторимым вкусом, цветом и запахом изысканной кулинарии. К ним подошёл владелец гостиницы Янус с ласковыми влажными глазами и улыбкой льстеца, привыкшего петь хвалу именитым постояльцам.
– Иван Степанович, наконец-то мы снова имеем счастье вас видеть. Вы любите Петербург, а Петербург любит вас, – Янус попеременно улыбался Ирине и Ядринцеву, желая угадать в них любовников или супругов.
– Ваша гостиница, дорогой Янус, чудесная. Она напоминает небольшие гостиницы на юге Европы, в Сицилии или в Ницце. Недаром у вас останавливаются самые привередливые постояльцы.
– К сожалению, их всё меньше. Многие эмигрировали из России. Не говоря уж об иностранцах. Помню, в свой последний приезд вы любезно согласились выступить перед группой голландцев. Они собирались открыть бизнес в России. Больше нет голландцев, нет итальянцев, нет французов. Европа боится России. Но, может быть, настанут лучшие времена, Иван Степанович?
– Дорогой Янус, они непременно наступят. Европа не сможет жить без «Гельвеции».
– Я очень на это надеюсь, Иван Степанович. Приятных вам дней в Петербурге.
Ирина звала в Эрмитаж, где танцевал мистический хоровод Матисса. Там, глядя на загадочных танцоров, они угадают наступление новых времён. Но Ядринцев повёл Ирину туда, где новые времена уже наступили, на Балтийский завод. Там строился небывалый ледокол для Северного морского пути. Ядринцев создавал дизайн корабельной рубки и кают-компании. Подружился с директором завода, величественным стариком Ильёй Захаровичем Волобуевым. Тот услышал в Ядринцеве отклик своим мыслям о русской истории, грозной, страшной и ослепительной, о России, подобной ледоколу, ломающему льды мирового зла.
Балтийский завод был скоплением тяжёлых закопчённых корпусов из железных балок, бетонных блоков, ручьёв расплавленной стали, пульсирующих вспышек сварки. Завод омывался Невой, был окружён дворцами, колоннадами, золотыми шпилями, сфинксами, львами. Тяжко, угрюмо вздыхал среди красот имперского города. Ядринцев и Ирина появились в приёмной директора Волобуева, когда дверь кабинета распахнулась, и в приёмную повалили шумные люди, продолжая гудеть сердитыми голосами о сроках, поставках, смежниках, отсеках, реакторах, якорях. Ледокол, о котором гудели голоса, находился за стенами кабинета, у пирса, высился тёмной громадой, полной рёва, огня и света.
Директор Волобуев приподнялся в кресле и тут же осел, рухнул, схватившись за край стола распухшими пальцами. Он был похож на огромный сруб, крепко сбитый, подгнивший в опорах. Хотел улыбнуться, увидев Ядринцева, но сморщил от боли губы.
– Не держат, Иван Степанович, нужен домкрат, – он протянул из-за стола большую руку, и Ядринцев, пожимая бугристую ладонь, почувствовал, что она холодна.
– Познакомьтесь, Илья Захарович. Это Ирина Велиникина. Она балерина, – Ядринцев представил директору Ирину, и та, не приближаясь к столу, слегка присела, как это делают танцовщицы. Ядринцев увидел смешок в глазах Волобуева.
– Балерина – это хорошо. Мы как раз формируем бригаду монтажников из балерин.
– Когда будете спускать ледокол на воду, пригласите Ирину. Она станцует на палубе. Ледокол железный, атомный, а душа у него – балерина.
– Душа у него – мечта. Пусть станцует мечту.
Им принесли чай в хрупких розовых чашечках, робких и трогательных среди чёрных ревущих громад. Стол Волобуева был завален бумагами, над головой красовался портрет Президента. На другой стене во всю длину висел чертёж ледокола в разрезе – в раме, застеклён, выцвел. Сделан не вчера, с линялыми пометками. Выглядел не рабочим пособием, а музейным экспонатом.
– Его в Эрмитаже повесить, чтоб любовались, – Волобуев с нежностью смотрел на чертёж.
Палубы, каюты, реакторный зал, машинное отделение, отсеки, трубы, кабели, бесчисленные сочленения, вертолётная площадка, антенна космической связи. Контур ледокола был наполнен кружевами, утончённой вязью, изысканным плетением. Ледокол был соткан из лучей. Ядринцев чувствовал его лучистую красоту. Среди лучей присутствовал и невидимый, излетевший из Ядринцева в пору, когда тот был приглашён на завод.
– Ваша мечта воплотилась, Илья Захарович. Ирина, станцуешь мечту?
– А какая мечта у Ильи Захаровича? – Ирина смотрела на чертёж, смотрела на Волобуева, стараясь найти между ними сходство. Ядринцев видел, что ей нравится Волобуев. Он был тяжёл, тёмен, могуч. Был создан для дробления льдов, которые в свою очередь оставляли на его лице тёмные вмятины, нарезали на лбу морщины, накрывали голову снежной шапкой. – Какая мечта, Илья Захарович?
– Чтобы ледокол был. Чтобы страна устояла. Чтобы ты станцевала на палубе прекрасный танец! – в сумрачных глазах
