которого сотворялся. Сливался с морями, белыми медведями, тюленями, рыбьими косяками, стаями лебедей, радугами в ледяных кристаллах, с розовыми сияниями, с пылающими звёздами, с бриллиантом Полярной звезды.
– Хочу уйти… – Вокруг Ирины скрежетало, ухали глубинные удары, шипели огни, скрипело, свистело. Она шарахалась среди пугающих звуков, умоляюще смотрела на Ядринцева. Но он не откликался. Отбирал её красоту, цветущую прелесть, наделял ими корабль. Совершал переселение душ.
Это было жестоко. Он использовал её в своих таинствах.
– Ухожу! – Она порывалась уйти, закрывала ладонями уши, спасаясь от сверлящего визга.
– Ещё минуту! – Ядринцев вёл её по железным лестницам, переводил из отсека в отсек. Она едва шла. Ледокол выпивал её жизнь, умертвлял, сам становился живым и могучим.
Пахло окалиной, горелой пластмассой. Тлела резина, душил газ, обжигал металлический пар. В ледоколе сгорала материя. Ядринцев видел в ледоколе метафору новой России. Ледокол ломал льды русской истории, продирался сквозь мерзлоту грехов и злодейств. В нём бушевало, ревело чудовищное русское время, совершало свой роковой поворот. Сбрасывало былые царства, мёртвых царей и вождей, стремилось к ослепительному бытию, где кончается ревущее время, исчезает уставленное гробами пространство и начинается бессмертие.
Ядринцев хотел провести Ирину в рубку, показать своё мастерство дизайнера. Среди голых железных конструкций, визга свёрл, вспышек сварки хотел угадать следы своего художества, чтобы Ирина тронула ледяное железо тёплой рукой, и они сочетались с ней неразлучно.
– Посмотри, в этой рубке есть малый штрих моего искусства. Прикоснись рукой, и ты его ощутишь.
Она протянула рук к железному выступу, качнулась и стала падать. Он едва успел её подхватить.
– Что с тобой, милая?
С инженером они вывели её из громадного чадного короба.
В машине Ирина едва могла говорить. В гостиничном номере Ядринцев уложил её под одеяло, лёг рядом. Ему было худо. Совершенное им на заводе было ужасно. Он использовал Ирину, её женственность, красоту, в своих сумасбродных таинствах, как использовал её Ушац в своём чародействе.
Глава седьмая
Вечером они вышли из номера и спустились в ресторан. Ирина оставалась усталой. Ледокол стальными присосками выпил её силы. Он и теперь, в темноте у пирса, продолжал ухать, полыхал багровыми огнями, жадно сосал соки из города. Поедал плоть дворцов, храмов, царских надгробий.
Ближе к полуночи Ирину пригласили танцевать на ночном карнавале у рекламного магната Лазуритова. Карнавал был задуман Ушацем. Лазуритов обещал дать денег на мюзикл «Исход».
– Ты пойдёшь со мной? – Ирина отказалась от ужина, только пригубила апельсиновый сок.
– У меня нет карнавального костюма, – Ядринцев не хотел встречи с Ушацем.
– Наденешь маску домино.
– Туда может явиться Ушац.
– Но ты не хочешь, чтобы он снова кричал на меня?
– Пойду с тобой. Пусть кричит на меня.
Они сидели в уютном ресторане, полюбившемся литературным и театральным знаменитостям. Еда была вкусной, хотя таковой её во многом сделала реклама. «Звёзды» шоу-бизнеса фотографировались поедающими стейк. Именитый писатель, изображая мадонну, держал на руках морскую рыбину. Актёр, играющий Гамлета, втыкал вилку в «цыпленка табака». Но чем действительно был славен ресторан, так это напитком «Янус». Самогон, настоянный на перце, тмине, горных травах, семенах мака, лепестках кувшинок, почках ольхи, побегах бамбука и на чём-то ещё, отчего у «звёзд» расширялось сознание, и они улетали в запредельное.
Ядринцев выпил напиток «Янус», и когда хмель тронул сознание, и оно стало расширяться, из запредельного выпал сам Янус с медовой улыбкой и влажными глазами лани.
– Как прошёл день в Петербурге, Иван Степанович? Чем одарила северная столица?
– Хотел вас спросить, дорогой Янус. Это вы дали имя замечательному напитку, или он подарил вам своё имя?
– Мы родственники, Иван Степанович, близкие родственники! – смех Януса был приятен. В нём звучали бубенчики. Но, быть может, бубенчики звучали в Ядринцеве, звук доносился из запредельного.
– Через несколько минут, Иван Степанович, в конференц-зале начнётся выступление нашего знаменитого петербуржца Александра Яновича Узорова. Не хотите послушать? Это для гурманов.
– У вас богатое меню, дорогой Янус. С какой приправой вы подаёте Узорова?
– Чесночный соус и немного перца.
Вокруг невысокого подиума тесно стояли кресла. Их занимали обитатели гостиницы и приглашённые обожатели Узорова. На подиуме помещалась камера, транслирующая встречу. Ведущая, красавица с жадными глазами, устроилась в мягком креслице, вольно закинув нога на ногу. Её туфля на высоком каблуке красиво раскачивалась, юбка не скрывала колен, в глубоком вырезе платья светились разделённые тенью груди. Александр Узоров расположился в огромном кресле с резной готической спинкой. Он был в ярком красном камзоле на серебряных пуговицах, в галифе, погружённом в блестящие, со шпорами, сапоги. Его лунно-синее лицо было покрыто пятнами родовых пороков, наибольшее из которых напоминало лунное Море дождей. Левый глаз был закрыт чёрной перевязью. Красным камзолом, серебряным вензелем на груди, шпорами и чёрной перевязью он был похож на карибского пирата. И в этом виде был любим публикой, обожавшей его петербургский нигилизм. При входе в конференц-зал стояли два тучных охранника, которые, как утверждала молва, были массажистами Узорова и ублажали его плоть.
Ядринцев и Ирина заняли место в первом ряду. Ядринцев слышал назойливый запах духов, исходящий то ли от ведущей, то ли от Узорова.
– Любезный Александр Янович, недавно вы заявили о себе, как о ярком этнографе. Вам принадлежит труд о происхождении русского народа. Труд вызвал острую дискуссию в Лондонской королевской академии, – ведущая качала ногой, словно дирижировала туфлей на высоком каблуке.
– Да, это так, я этнограф. Я выпустил труд по этногенезу русского народа. Да, труд обсуждается в мировых кругах, – важно произнёс Узоров, мерцая пуговицами с таинственными серебряными вензелями.
– В чём суть вашего открытия?
– Я изучал ареал расселения русских, и он совпадает с ареалом распространения мхов. Из этого я делаю заключение, что русские произошли из мхов. Есть мхи болотные, мхи старых пней, мхи придорожных камней. Русские произошли от этих трёх видов. Что касается ягеля, здесь нужны дополнительные исследования.
Среди слушателей послышался смех. Им понравилась теория мхов. Понравилось замечание Узорова, что слова «замшелый» и «русский» – синонимы. Рядом с Ядринцевым сидел юноша с бритыми висками и крепкими скулами. Он не смеялся, смотрел на Узорова холодными голубыми глазами.
– Но как ваша теория, Александр Янович, объясняет ход русской истории? Национальный характер народа? Тип власти? Черты вождей и правителей? – ведущая была интеллектуалка, свободна в суждениях. Покачивание туфлей перед носом Узорова указывало на её независимость.
– Мхи наградили русских множеством грибковых заболеваний, – с профессорским назиданием произнёс Узоров. – Вся русская история – затянувшаяся грибковая болезнь. Русские князья, цари и вожди – это грибки, выросшие до исполинских размеров. Князь Владимир Святой – это гриб валуй. Иван Васильевич Грозный – красный мухомор. Петр Первый
