Волобуева зажглось прозрачное северное сияние. – Мечту убивают, а она живёт. Человек умирает, а мечта остаётся. Я умру, а ледокол уйдёт в море. Когда его проектировали, хотели назвать «Коммунизм», а теперь назвали «Россия». Названия разные, а мечта одна. Её убивают, а она жива.
– Как её убивают? – Ирине предлагали танцевать мечту, которую убивают. Ей надлежало всё знать.
– Ледокол этот советский. Его проектировали лучшие умы, академики, военные, географы. Был великий советский проект «Северный полюс – Космос». Подводные города, надводные платформы, космические старты, орбитальные станции. «Цивилизация будущего», – так говорили. Космисты успели, построили «Буран» и «Энергию», а нас срезали, как говорится, на взлёте, – Волобуев хотел приподняться и рухнул, как подбитый. Он был подранок. Ядринцев чувствовал его огнестрельную рану.
– Они убивали не нас, они страну убивали. Приехали на завод Собчак и Гайдар. С ними свита, всё по-английски. «Приветствуем „красного директора”», – Гайдар мне руку жмёт, а лапка у него, как у лягушки, пальчики в пупырышках. Разбежались по цехам. Фотографируют оборудование, пирсы, изделия, которые не достроены. Этот самый чертёж в кабинете моём увидали. Гайдар тычет пальчиком: «А это что? А это что? По мнению мировых учёных, проект „Северный полюс – Космос” нанесёт непоправимый вред планете. В интересах человечества мы закрываем проект». Собчак говорит: «Ваш завод, Илья Захарович, как раковая опухоль на теле Петербурга. Мы решили снести завод, а на его месте открыть „Парк развлечений”. Построим самое большое в мире Колесо обозрения. Туристы с высоты смогут любоваться красотами Петербурга». Сказали, сделали. Отключили завод от денег, тепла, электричества. Так, знаете, мертвец остывает. Рабочие побежали в автосервисы, иномарки чинить. Инженеры на рынках китайскими игрушками торгуют. Воры металл расхищают, станки норовят увезти. Я сказал: «Стоп! Оборона Ленинграда продолжается!» Создали дружины – стеречь оборудование. Нашли кое-какие заказы, яхты миллиардерам строим, буксирчики, баржи самоходные. Не горим, а тлеем. Умираем, а заводу умереть не даём. Чертёж этот у меня в кабинете висит. Я на него, как на икону, молюсь.
Волобуев обратил к чертежу тёмное, как из глины, лицо. Глину грубо мяли, месили, грубо выдавливали нос, подбородок, глазницы. Не долепили и бросили высыхать. И теперь среди вмятин и трещин светилось лучистое, нежное, как у богомольца перед монастырскими воротами, лицо.
– Молодые рабочие, которых на мастеров готовили, пошли в бандиты, поубивали друг друга на стрелках. У инженеров – у кого рак, у кого инфаркт. От горя. Начальник цеха повесился. Главный инженер уехал в Америку строить авианосцы. А у меня инсульт. Речь пропала, отнялись руки-ноги, и голова, как котёл, бурлит. Лежу под капельницей, умираю и думаю: «Живи! Ты живёшь, и он живёт! Живи, пока не построишь!» – Волобуев смотрел на чертёж ледокола, как смотрят в зеркало. Ледокол был его отражением, и он обрёл черты ледокола.
– Им мало убить, а ещё надо надругаться! Что они с Балтийским заводом сделают? Американский Диснейленд построят? Лежу ночью под капельницей, со смертью сражаюсь. И вдруг полегчало. Разом руки, ноги зашевелились, речь вернулась, пульс поправился. Здоров! Что случилось? Время сменилось! Стрелочка на часах сместилась, и новое время пошло! Приехал на завод Президент. Всё обошёл, всё высмотрел. Вон у него какой взгляд. Ястребиный! «Илья Захарович, ледоколы строить сумеете? Вот и хорошо, начинайте!» Деньги пошли. Я к старикам-инженерам на квартиры ходил. «Вставай, русский народ!» Вернул на завод. По автосервисам ездил, зазывал рабочих, про ледокол «Россия» рассказывал. О проекте «Северный полюс – Космос». «Там, говорю, на Северном полюсе, пуповина, которая землю с Космосом связывает. Там из Космоса на землю льётся энергия». Проповедую. Мне верят, не верят. Мне монах из Александро-Невской лавры говорил, что от Северного полюса на небо улетают души умерших, а с неба души в нерождённых младенцев вселяются. Вот и я построю ледокол, дойду сквозь льды до полюса и улечу на небо! – Волобуев засмеялся. – Вот я тебе рассказал про мечту, Ирина. Танцуй, если хочешь.
– Буду танцевать вашу мечту, Илья Захарович!
Они оставили кабинет и отправились на пирс смотреть ледокол. В громадном стальном объёме существовало малое пространство, которого коснулся дизайнер Ядринцев. В рубке ещё не было хрустальных стёкол, циферблатов, переговорных устройств, клавиатур управления. Там скрежетало железо, шипел автоген. Но Ядринцев хотел привести в это пространство Ирину, чтобы она своей красотой одухотворила дорогой ему уголок ледокола, где они невидимо останутся вместе, когда корабль будет плыть среди полярных льдов.
Их сопровождал молодой инженер. Снабдил пластмассовыми касками, учил поведению среди огненных и железных работ.
Перед выходом на пирс, на столбе висела рында, корабельный колокол. Инженер щёлкнул рынду пальцами, она чуть слышно откликнулась.
– Илья Захарович говорит, когда ледокол пойдёт на воду, он ударит в рынду, и откликнутся все колокола России, которые в церквах, в монастырях. Вся Святая Русь прославит пуск ледокола.
Ледяное февральское солнце горело в студёной синеве. Нева подо льдом просторно белела. Вдали, над туманным городом, сиял Исаакий, словно огромная птица отложила золотое яйцо. Ледокол у пирса чернел горбатой громадой. В чёрном коробе гуляли огни, ухал металл, полыхали голубые лучи. Ледокол дышал, сотрясался, созревал, как огромный плод. Был связан с городом пуповиной. С берега ему подавали пар, тепло, электричество. Он жадно глотал, набухал, как ещё один квартал новостройки, среди дворцов, музеев и храмов. Ударит рында, ледокол отломится от города, и в ледовых морях будет плавать квартал Петербурга.
– Пойдём на борт, – Ядринцева влекла угрюмая мощь, сотворённая из бессчётных листов железа, болтов, сварных швов, драгоценных приборов, антенн, циферблатов, валов, лопаток турбин, урановых трубок, элементов реактора.
Он чувствовал красоту ледокола, созвучную Зимнему дворцу, решётке Летнего сада, колоннадам, львам, коням, пушкинской волшебной строке, пряному стиху Мандельштама. Ледокол был прекрасен. Его железная, атомная, электронная плоть требовала последнего прикосновения, божественного поцелуя, чудесного одухотворения. Танец балерины вольёт в него благодать. Так освящают храм, молитвой и святой водой соединяют храм с небом.
– Пойдём, – Ядринцев увлекал Ирину на ледокол.
– Боюсь, – она вздрагивала от ухающего в глубине железа.
Инженер провёл их по шаткому трапу на палубу, железную, из острых углов и уступов. Рабочие в белых касках несли на плечах связки стальных прутьев, крутили громадные гаечные ключи, шлифовали сталь, разбрасывая колкие искры. Ирина уклонялась от жалящих красных хвостов. Сверху на неё проливался обжигающий ручей сварки. Она отскакивала, но рядом шипела синяя струя автогена. У ног расцветал раскалённый цветок. Ядринцев видел, что Ирине страшно, она хочет уйти. Но он не пускал. Она своим страхом, своей женственностью, красотой одухотворяла слепое железо. Ядринцев чувствовал, как её хрупкая жизнь, её нежность и прелесть одушевляют корабль. Ледокол обретал совершенство, погружался в мир, для
