Войны - Шарлотта Жангра

Под конец мною овладела ярость, голову и тело сотрясали убийственные мысли. Меня это напугало, Натан, это бешенство во мне, желание все уничтожить, в том числе тех, кого я люблю. Так напугало. Ты не можешь себе представить.

А потом ты сбежал. Конверт, который ты оставил мне перед уходом, я не вскрыла. Бросила его на комод рядом с рассыпанным ожерельем.

Карина вернулась домой в тот же день, в день твоего бегства. Она поставила чемодан и даже не дала себе труда хотя бы поздороваться и сказать «как вы, дети?». Но моя ненависть и ярость разом схлынули, упали, как слишком тяжелое оружие, когда его невозможно больше нести и остается сбросить на пол в дальнем углу гардеробной. Мы закрыли тему твоего отпуска и вернулись к прежней жизни, как будто ничего не произошло: школа, новости, домашка, выгулять Зверюгу, обиходить Матильду, отдельные комнаты.

Время снова застыло, мы живем в чем-то зыбком, пепельно-сером, и ничего впереди. Пытаемся идти в густом тумане. Хорошая новость: мы с Люкой, невзирая на наши ссоры, по очереди поднимаем Матильду на руках, высоко-высоко, туда, где танцует свет.

Лоранс объяснила мне, что когда солдаты возвращаются с войны, где видели слишком много горя, убитых детей, убитых друзей, слышали слишком много взрывов и пальбы, то им снятся страшные сны, у них дрожат руки и плохо работают мозги. Они плачут и больше не разговаривают со своими детьми. Иногда они злятся по пустякам или пьют спиртное из горлышка, принимают тяжелые наркотики и спят на диване дни напролет. Самые несчастные иногда кончают с собой. Другие подсаживаются на успокоительные. И это длится годы.

Вот это и случилось с папой. Я так хотел бы уехать к нему и сражаться вместе с ним, чтобы он не был больше совсем один. Я даже не знаю, где он, он не пишет больше мейлов и не звонит. Я продолжаю посылать ему фотографии Матильды, но он не отвечает.

С тех пор как он уехал, Зверюгу выгуливаю я, почти каждое утро перед школой. Не всегда легко приходится, потому что это самый непослушный пес на планете. Он так тянет поводок, что тащит меня за собой. Он мог бы бежать марафон часами, не останавливаясь. Еще он обожает закидывать лапы мне на плечи и лизать лицо. Большой ласковый младенец, да и только.

Сегодня я опять видела Джейми, он шел за мной по дороге в школу. Мы с ним не общались с того раза, когда я плакала. Глупо, но так бывает почти каждое утро: Джейми следует за мной на расстоянии, а я делаю вид, будто ничего не замечаю. Он никогда со мной не заговаривает, идет, будто просто прохожий, или сыщик, или, может быть, телохранитель.

А ты, при всем твоем молчании, думаешь ли еще о нас, маршируя по мрачной базе за колючей проволокой с винтовкой в руках? Или война занимает тебя целиком? Существуем ли мы еще для тебя?

Да, я прочла записку, которую ты мне оставил. Ты пишешь в ней о лагере беженцев, кочевников, которые живут в самодельных палатках из сшитых вместе старых одеял. Пишешь о маленькой девочке с зелеными глазами, которая пасет трех коз и барашка, о том, как она поранила ногу, и вы лечили ее, и ее дед всучил тебе ожерелье в благодарность. Еще ты пишешь, что больше ничего не знаешь о них, что кочевники приходят и уходят, когда им вздумается, и что девочка, старик и их животные исчезли. Ты как будто тревожишься за них.

В самом конце письма ты добавил: «Ты думаешь, я вас бросил, верно? Это не так, Лоранс. Я буду думать о вас троих каждый день, вы – смысл моей жизни. Но… я должен уехать туда, где идет война. Мне очень жаль. Это так. Еще ты думаешь, что я сошел с ума. Может быть, ты и права. Пожалуйста, моя большая девочка, хорошенько заботься о мелких».

Чего ты не знаешь, Натан, так это того, что ожерелье, которое подарил тебе тот дед, сломано, а у нас дома разворачивается своя война. Нет, я не подняла снова руку на Люку. Больше никогда. Я себе поклялась. Это сделала Карина. Она отхлестала его за какую-то мелкую провинность, и Люка убежал в свою комнату, держась рукой за горящую щеку. С тех пор он не раскрывает рта, а из его глаз сочится черный свет.

Я побежал за Дани, выходя из школы, и крикнул ему:

– Хочешь опять пойти со мной в парк?

Он посмотрел на меня косо:

– Что это у тебя на щеке? Синяк?

– Ничего. Я хочу подраться с тобой.

– Вот как, тебе надоело понарошку?

– Мой отец опять ушел на войну.

– Ну и что?

– Не знаю. Я хочу как он. Драться.

– Я никогда не бил тебя взаправду, но, если тебе так хочется, будет больно.

Я возвращалась домой с Матильдой, уснувшей в коляске, и рюкзаком за плечами. Я купила макарон и сыра, было холодно и темно, солнце разом погасло, северный ветер задувал в узких улочках.

Я спускалась по крутому склону к дому, крепко держа коляску двумя руками, и вдруг заскользила. Проклятый склон! Я тормозила изо всех сил, но под сапогами было скользко, дворники не рассыпали ни песка, ни соли на обледеневшем тротуаре, и я не могла остановиться. В нескольких шагах передо мной была поперечная улица с оживленным дневным движением.

Железная хватка стиснула мою руку. Тротуар больше не уходил из-под ног, коляска остановилась. Мы стояли на углу, не двигаясь, добрую минуту, пока мое обезумевшее сердце не забилось в нормальном ритме. Матильда по-прежнему спала.

– Спасибо, Джейми, – сказала я. – Ты, значит, больше не боишься моих слез?

Сегодня последний день занятий в школе перед рождественскими каникулами, и в четыре часа я пошел в парк с Дани. Выпал липкий снег. Мы играли, как будто убиваем друг друга из штурмовых винтовок, как в прошлые разы. Наши пуховики быстро промокли насквозь и были все в зацепках.

А потом мы в последний раз поднялись на холм. Дани посмотрел на меня как-то странно, и я понял, что время пришло. Мы бросили наши как будто винтовки и стали бить друг друга кулаками. Мы уже не знали, кто плохой, кто хороший, наверное, оба были и тем и другим. Мы вместе скатились вниз и остановились, только когда потекла кровь – у меня