Войны - Шарлотта Жангра

Мама в день его приезда была бледная, как умершая звезда. Назавтра она ушла жить к своей подруге. Как будто сменила семью. У Валери, рассказала мне Лоранс, они шепчутся и плачут целыми днями, как две вдовы, пока осиротевшие мальчики играют под кухонным столом. Стеклянная ваза с разноцветными конфетами разбилась вдребезги.

Сегодня, когда Лоранс вернулась с прогулки с Матильдой, папа посмотрел на часы и сказал ей:

– Ты опоздала на час!

– Прихожу когда хочу!

Он бросил на нее взгляд, жесткий как камень. Лоранс завопила как безумная: «Если тебе не нравится, возвращайся на свою войну!» Матильда заплакала.

Он вышел из комнаты. У него была походка робота.

С тех пор как ты вернулся, а Карина сбежала к Валери, я осталась единственной взрослой в этом доме. Да, знаю. Я сама попросила Карину не забирать Матильду. Просто я хотела, чтобы малышка ласкалась к тебе, чтобы ты дышал ее сладким запахом и вернулся к нам. Но ты берешь ее на руки так грубо, что она хнычет, стоит тебе приблизиться. Ты часами торчишь у телевизора, твое колено подрагивает, когда ты садишься. Ты закатываешь сцены, если Люка приходит из школы на минуту позже, кричишь во сне. Тебя слышно во всем доме.

Ну и что может сделать девочка? Я забочусь о сестре, готовлю ужины, отчитываю твоего сына. Я слишком молода, чтобы нести бремя ваших страхов, ваших ссор, понимаешь? Мне же всего пятнадцать лет! Я хочу снова стать первой в классе, чтобы учителя смотрели на меня с восхищением. Хочу кататься от смеха с подружками, болтать с Джейми по дороге в школу. Какие подружки? У меня нет больше подруг. А Джейми? Улетучился! Я живу с ядовитой змеей, которая вливает свой яд в мои вены, днем и ночью, капля за каплей.

Мой папа похож на призрака, а моя старшая сестра на гранату с выдернутой чекой. Матильда больше не улыбается, а Зверюга вертится у меня под ногами, потому что никто не занимается им. Он скулит, когда просится на прогулку, скулит, когда хочет есть, и рвет в клочья Матильдиных плюшевых зверушек.

А сегодня я увидел, как папа плачет. Он был в своей комнате, сидел на краю кровати, низко наклонив голову. Небритый. В пижаме. Было два часа дня. Я проходил мимо приоткрытой двери и увидел, что на шее у него висит мой медвежий зуб, который оберегает его от сглаза. Он почувствовал, что я здесь, и поднял голову. У него был взгляд мертвого волка. Я убежал к себе в комнату. Такое бывает – взгляд мертвого волка?

Зачем ты только вернулся домой? Уже пять дней истерик, безумия. Мы живем запертыми в кошмаре. В твоем кошмаре! Твой сын хотел просто любить тебя, а ты отдаешь ему приказы, как молодому рекруту: делай то, делай это, убери свои вещи и выдрессируй, наконец, эту собаку! А Зверюга-то скулит, поджав хвост, как только завидит тебя! Да, сержант! Есть, сержант! Идите на хрен, сержант!

Надо было тебе оставаться с твоими проклятыми братьями по оружию, в вашем мире, пить пиво, оплакивать убитых, снимать девок. Это ведь вы делаете, да, чтобы снять стресс в увольнительной, спите с проститутками не старше меня?

На этот раз я вошел к нему в комнату и сел на кровать рядом с ним. Я заговорил с ним ласково, как он говорил со мной, когда я был совсем маленьким и у меня поднималась температура. Он долго не отвечал на мои вопросы. Наверное, ему было трудно найти ответы.

– Почему ты уходишь на войну, папа?

– По разным причинам, мой Люка. Я люблю движение. Тихой жизни мне недостаточно.

– И все?

– Мои братья по оружию – моя семья.

– А мы, папа? Мы не твоя семья?

– Это сложно. Мы с твоей мамой… Не ладится у нас. Мы дали друг другу время подумать…

– Но… Матильда, Лоранс и я, ты нас больше не любишь?

– Я люблю вас безумно.

– Тогда останься.

– Не могу. Я должен закончить то, что начал. Я отвечаю за моих людей. И потом, я все еще надеюсь, что смогу что-то изменить там.

– Что изменить?

– Спасти ребенка. Не дать ему умереть. Успокоить страсти, чтобы стал возможным мир. Навести немного порядка в этом хаосе.

– Папа… А ты убивал врагов там?

– Я стрелял в людей, да.

Мы с тобой больше не разговариваем, Натан. Ничего. Ничего! Мы стали чужими. Некому мне помочь в этом доме.

Знаешь, чего я хочу вот сейчас, сейчас же? Растерзать зубами змейку, свернувшуюся у меня в груди, зашвырнуть ее подальше! Надавать Люке пощечин, еще и еще! Пинать ногами проклятую собаку! Трясти ревущую Матильду, пока ее косточки не хрустнут в моих руках!

Я хватаю ожерелье с комода, швыряю его в стену, оно рвется, блестящие шарики срываются, летают по комнате, раскатываются по углам.

– Уходи! Пусть тебя убьют! Сдохни!

В ночи я услышал крики Лоранс из ее комнаты. Жуткие крики. Как будто режут животное. А потом – ничего.

Сегодня утром начинается десятый день отпуска. Но папа ушел до рассвета. На столе в кухне он оставил два запечатанных конверта. В моем письме написано: «Прости меня, сынок. Когда я вернусь с войны, я снова стану твоим отцом. Обещаю тебе. Я тебя люблю, папа».

Натан останавливает мотоцикл у входа на кладбище. Замерзшая земля покрыта опавшими листьями и тонким слоем снега.

Он направляется к надгробному камню, туда, где видно, что землю недавно копали.

Долго стоит, всматриваясь в эпитафию. Его голос – едва слышный шепот.

«Мы хотели верить в то, что делаем, да, Кевин? Ты помнишь? В двадцать лет мы хотели стать героями. Адреналин толкал нас вперед».

Он ждет. Возможно, ответа. Но нет.

«Мне хочется одного – напиться. Хочется одного – вырыть яму рядом с тобой, брат мой, засыпаться землей и листьями. Уснуть».

Убежище

Во время твоего отпуска мы с Люкой не хотели нагружать тебя нашей жизнью, потому что твоя была полна до краев самодельными бомбами и разорванным в клочья телом Кевина. И я не могла ни подойти к тебе близко, ни потрогать тебя, ни тем более поделиться с тобой моим смятением. Но не могла и уйти, потому что идти было некуда. Я чувствовала