class="p1">И еще Джейми злит меня своим восхищением тобой, как будто ты бог или типа того. Вот и сегодня, по дороге из школы, он опять завел речь о тебе.
– Твой отец говорил: «Рискуйте, ребята. Выдайте всю свою энергию, сейчас же».
– Мой отец говорит невесть что.
– У него свои причины, Лоранс.
– Премия, братья по оружию, убежать от Карины – вот его причины! Он оставил меня совсем одну!
Я расплакалась, словно плотину прорвало, Джейми не знал, что сказать, чтобы успокоить меня. А когда он спросил, скоро ли ты приедешь в отпуск, я всхлипнула, что да, через две недели, но я, мол, не могу так долго ждать, и зарыдала еще пуще, цепляясь за него. Я, наверное, была похожа на тонущую девочку.
Джейми хлопал меня по спине и повторял: «Все будет хорошо. Все будет хорошо, Лоранс. Ты сильная». А потом ушел, оставил меня у дверей дома, как выброшенную на помойку тряпку.
Сегодня на холме, не знаю почему, мы начали ругаться друг с другом, да еще для прикола пыхтели как тюлени. Дани легонько врезал мне, я дал ему ногой в бедро, потом еще раз. Вдруг я толкнул его изо всех сил двумя руками, он потерял равновесие и скатился вниз. Лежал и не двигался.
Потом он сел, делая вид, будто ему очень смешно. А я сверху крикнул так громко, как только мог: «Сдохни! Гад! Сдохни!»
Мы разошлись каждый в свою сторону.
Я зашла после школы к ювелиру на улице Сен-Жан. Принесла ожерелье, которое ты прислал мне в подарок. Оно так долго валялось на комоде, что еще больше почернело.
В магазине я достала его из кармана и спросила ювелира, как его почистить. Он долго рассматривал его, ощупывал, вертел во все стороны.
– Откуда оно? – спросил он.
– Не знаю.
– Я впервые вижу такое ожерелье. Это кустарная работа, каждая деталь отчеканена вручную. Оно потертое. Мне кажется, очень старое. Такую работу можно встретить у некоторых кочевых племен Центральной Азии.
– Вот как.
– Детали из серебра, вот почему оно легко окисляется на воздухе. Тебе надо чистить его вот такой тряпочкой, как серебряную посуду. Смотри.
Он положил ожерелье на кусок бархатистой ткани и стал аккуратно протирать каждый шарик.
– Видишь? Металл снова блестит. Делай так с каждым шариком.
Я купила у него тряпочку для полировки. Сегодня вечером, одна в своей комнате, я глажу одну за другой детали кочевнического ожерелья и думаю о Джейми, который избегает меня, с тех пор как я сорвалась при нем. Я хочу, чтобы это кончилось, Натан. Хочу, чтобы Карина занималась мелкими, чтобы вернулся ты заниматься ею и нами. Наша семья держалась только на тебе, понимаешь? Без тебя нас шатает, наш плот плывет по воле волн.
Мы с Люкой тихо сидели в гостиной, пока Матильда ходила на четвереньках по ковру, а Зверюга за ней. Мы таращились в экран и слышали все эти пустые и бессмысленные слова. «Сегодня на дороге, соединяющей Кандагар с самым дальним форпостом, конвой с продовольствием… Бронетранспортер подорвался на мине… Погибли двое солдат…» Кадры: покореженный дымящийся металл. И офицер, вещающий замогильным голосом: «Мы делаем все возможное, чтобы избежать потерь, но потери еще будут». У него за спиной горы как зубья пилы. Странно, каждый раз, слыша плохие новости, я успокаиваюсь. Это не ты, иначе мы бы уже знали. Моя змейка засыпает.
А потом открылась входная дверь. Я обернулась. К нам шла Карина, бледнее обычного. Она с трудом проговорила: «Я… Я была у Валери. Один из погибших… это Кевин».
Друг моего папы подорвался на мине. Его маленькие сыновья и их мама сейчас в семейном центре с психологом и священником. Разорванное в клочья тело их папы прибудет самолетом через несколько дней. Говорят, туча черных птиц кружит над военной базой, и взрослые ходят, глядя в землю.
Я все думаю, если Кевин умер, папа не умрет. Если Кевин умер, папа не умрет.
Мы видели тебя по телевизору, Натан.
По летному полю к военному самолету несли два гроба. Нужно восемь живых солдат, чтобы нести одного мертвого, по четыре с каждой стороны гроба. Тяжелая это штука – останки солдата. Военные из всех стран, участники этой войны, стояли по стойке «смирно». Мне кажется, я слышала протяжное пение волынки.
И ты с еще семерыми нес гроб твоего брата по оружию.
Говорю тебе, Натан, это выглядело будто не взаправду. Как в кино. Лицо у тебя было замкнутое, как у Карины. Только еще жестче.
Сидя рядом со мной, твой сын плакал. Я – нет.
Ты написал мейл нам всем: «Я скоро приеду в отпуск. Нам здесь очень тяжело. Скажите Валери, что…»
Нечего сказать Валери. Она разбита горем. У ее мальчиков нет больше отца. Когда гроб с Кевином прибыл и его достали из самолета, завернутый в знамя, она запрокинула голову к небу и завыла волчицей.
Карина ходит к ней каждый вечер после работы. А я сижу с детьми.
Однажды я скажу тебе, что было в твое отсутствие, и тебе это не понравится. Однажды ты узнаешь правду про разбитые коленки твоего сына, про застывший взгляд Карины, про планету Одиночество и мою разжиревшую змейку.
Отпуск
Две недели отпуска вдали от смерти и черных мыслей – этого ты хотел, да, Натан? Фигушки, облом. Не успел ты приехать, твои холщовые мешки еще загромождали прихожую, как вспыхнула ссора.
Карина визжала: «Ты хоть знаешь, идиот несчастный, что правительство посылает людей в эту разоренную страну только для того, чтобы угодить Америке? Ты научился помалкивать, делать, что тебе говорят. Это, по-твоему, умно? Ты вообще хоть иногда думаешь? Кевин погиб ни за что!»
Хлопнула дверь, ты ушел пить пиво с однополчанами. А ты знаешь, Натан, что гонять на мотоцикле по декабрьским дорогам опаснее, чем на бронетранспортере?!
Я не узнаю моего папу. Глаза у него запали и обведены темными кругами. Он сидит запершись в своей комнате до полудня. Вздрагивает, когда мы шумим, но, когда слишком тихо, садится перед телевизором, включив звук на максимум, пьет пиво банку за банкой, а когда они пустеют, давит их в кулаке. Он вывел из гаража свой старый мотоцикл и часто уезжает один по дорогам, покрытым черным льдом. Про то, что было там,
