вокруг
где не любят нас, где никто нам не друг,
где каждая тропка ведет в западню,
где стреляют в спины на развилках дорог,
ты можешь лишиться рук, глаз или ног,
лишиться мамы и нас, твоих детей,
я ничего не понимаю не понимаю не понимаю
ты ушел папа[6]
На прошлой неделе ночью Лоранс стала настоящей старшей сестрой. Но ненадолго. Через два дня она кричала на меня как обычно и все по тем же причинам: джинсы грязные, на коленке дыра, и я не занимаюсь Зверюгой. Но я знаю, что она никогда в письмах папе не пожалуется на меня. Мы не хотим, чтобы он за нас беспокоился. Он не должен ни на что отвлекаться.
Джейми иногда ждет меня у школы, а сегодня он пошел со мной до яслей. Я познакомила его с Матильдой, и она проворковала ему свое «да-да-да-да». Может, все высокие парни для нее папы – что скажешь, Натан? Он нашел ее красивой, нашу Матильду, и предложил понести мою сумку, пока я занимаюсь коляской.
Мы спускались по склону к дому, когда я спросила:
– У тебя есть младший брат?
– Нет. Почему ты спрашиваешь?
– Потому что у меня есть и… ничего, проехали.
– У меня есть старший брат. Джонатан. Ему семнадцать лет, почти восемнадцать, и он мечтает пойти в вооруженные силы.
– Он спятил, твой брат?
– Нет. Он не хочет больше ходить в школу. Говорит, что ничему не учится. Он типа гиперактивный.
– Поэтому ты задавал мне все эти вопросы про моего отца, про армию?
– В общем, да…
– Я бы хотела познакомиться с Джонатаном.
Дани согласился поиграть со мной в войну на холме, и мы ходим туда каждый вечер после уроков. Я то выигрываю, то проигрываю, мне это нравится. Когда папа уехал, я ничего не знал о таких играх. Я был почти младенцем, прятался за его спиной. Я быстро изменился, почти так же быстро, как Матильда. Я люблю выигрывать и убивать врага понарошку из винтовки. Я чувствую себя сильным и непобедимым. Проигрывать я тоже люблю, сам не знаю почему. Когда Дани меня убивает, я падаю, и скатываюсь с холма, и лежу с пулями в животе, и это как будто мой папа там, далеко, всех убивает. А когда я убит, я закрываю глаза и не двигаюсь. Отдыхаю.
Мы получили посылку от тебя, Натан. Наверное, наши посылки встретились где-то над Атлантикой. Твоя картонная коробка была потрепанной, а изнутри поднимался странный запах. Люка сунул в нее голову и принюхался. «Пахнет Афганистаном», – сказал он совершенно серьезно. И в самом деле, твоя посылка пахла пылью, пряностями и грязным бельем. Там и сям забились песчинки.
Сверху ты положил кашемировую шаль, красную с золотом, для Карины, которая ее даже не развернула, и фуражку твоего полка с вышитым спереди бобром для Люки. Внизу четыре маленьких шерстяных коврика в темно-красных тонах, по одному для каждого из нас. А на самом дне сверток с моим именем, написанным квадратными буквами.
Мне не хотелось разворачивать его при всех. Я закрылась в своей комнате и разорвала бумагу.
Какой странный подарок ты мне сделал.
Ожерелье тяжело весит в моей руке. Оно старое, потускневшее, из продырявленных шариков и серых металлических листочков, скрюченных и приваренных к бусинам. Все это нанизано на вощеную нитку, такую грязную, будто какая-то женщина носила его сто лет и жир с ее шеи пропитал шнурок. Кто же его носил? Откуда оно? Я не знаю, что думать об этом ожерелье, Натан. Оно некрасивое. Я положила его на комод.
Мы с Дани, хоть и не дружим, играем в эту игру каждый день после уроков. Когда я падаю, сраженный пулей или неважно чем, когда я падаю, а противник торжествует и топчет меня, я лежу без движения. Я умираю и счастлив, потому что представляю себе, как моя ненавистная сестра горюет, и плачет, и жалеет обо мне, но слишком поздно сказать, что она меня любит. Я ведь умираю не взаправду, и это классно, потому что я еще могу вернуться домой, сфотографировать Матильду, взять ее на руки и покачать на коленях. Или даже поиграть со Зверюгой.
Я направлялась к яслям, когда увидела издали Люку с новым другом, они быстро шли в противоположном направлении. Его приятель размахивал руками и постоянно озирался, смотрел то направо, то налево, как будто в любую минуту могли появиться враги. На Люке красовалась знаменитая фуражка с бобром, словно привинченная к голове, козырьком назад. Я думаю, он в ней спит каждую ночь. Они удалялись от нашего квартала. Не раздумывая, я пошла за ними, держась на расстоянии. Они свернули на улицу, параллельную нашей, потом вошли в парк – помнишь, Натан, тот, куда ты водил его кататься с горки? Я видела, как они скрылись между кленами.
Карина, наш домашний призрак, почти все время молчит. Но сегодня вечером, после новостей, ее прорвало прямо при нас, детях: «Армия учит молодых невежд выполнять приказы. Будь оно проклято, это тупое подчинение, от которого становятся идиотами!»
Люка пробурчал, что папа не идиот и хороший солдат, и ушел к своему компьютеру. А она продолжала поносить армию, эту машину для убийства. Хорошо еще, что мы не живем на базе. Если бы мы жили там, как Валери и ее дети, и если бы все знали, что мама думает об армии, то нам кидали бы камни в окна и кричали вслед ругательства на улице.
Я взяла Матильду на руки, а твоя жена, Натан, упорно продолжала говорить в пустоту надтреснутым голосом. Она обвиняла тебя в том, что ты таскал ее с одной военной базы на другую по всей стране, куда пошлют. Что эта кочевая жизнь – без настоящих друзей, без возможности где-нибудь пустить корни, в вечной тревоге – ее вымотала. Потом она вскочила и ушла в свою комнату. Знаешь, у нее теперь не только круги под глазами, но и складки у рта, это придает ей помятый вид. Вот бы она могла улыбаться хоть через день, я ведь не слишком много прошу, правда? И почему бы заодно не погладить по голове Люку, не поблагодарить меня за то, что я забочусь о младшей сестре?
Вообще, зачем она родила этого ребенка? Чтобы заставить тебя остаться с
