ужин с братом в тот вечер, когда Карина помогала Валери разбирать вещи Кевина, чтобы отдать их благотворительной организации. Этому Джонатану, который хочет быть в жизни как ты, только что исполнилось восемнадцать лет, и он завербовался в вооруженные силы. С тех пор как начались тренировки, он смахивает на гордого и надменного павлина, распустившего хвост.
Вчера днем мы пошли все вместе гулять на детскую площадку. Я положила нашу Матильду, закутанную по самый нос, в деревянные саночки, Джейми тянул их за собой, а Джонатан пытался, но без успеха, научить Люку двум-трем штукам, чтобы собака его слушалась. Потом я предложила сразиться в снежки – я, Люка и Зверюга против двух братьев, – и мы так смеялись, что заболели ребра. Ненадолго мне показалось, что ты с нами, Натан.
Завтра Карина посидит дома с Матильдой и Зверюгой.
– Каникулы почти закончились, – сказала она, – пользуйся, встреться с новыми друзьями.
Я потребовал, чтобы Лоранс, Джейми и его брат Джонатан, который в увольнительной, взяли меня с собой в военный музей. Лоранс немного поворчала – музей далеко от нас, в другом городе, туда и обратно уйдет целый день, но в конце концов согласилась. Пять часов пути я сидел рядом с Джонатаном, который вел машину как ковбой, быстро, четко. Он остриг волосы так коротко, что стал лысым. Лоранс и Джейми разговаривали на заднем сиденье.
Я бы хотел уехать с Джонатаном туда, к папе. Но он еще не уезжает. Его учеба продлится год. Потом он будет не просто солдатом, который выполняет приказы. Если все пойдет хорошо, он станет капралом. И сам будет отдавать приказы.
Джонатан многое знает про Афганистан. Он говорит, что военные лагеря воняют. Что кормят там всякой дрянью. Еще он говорит, что те, кто работает на базе и не бывает на отдаленных форпостах, просто отсиживаются. Он-то хочет быть как папа, дозорным. Или хотя бы артиллеристом, чтобы убить как можно больше повстанцев. Но я думаю, надо быть уверенным, что они вправду злые, прежде чем стрелять. Как солдатам удается быть уверенными?
Когда мы приехали в музей, я увидел, что здание построено из прочного бетона и похоже на бункер. Внутри мы сразу направились к тематической выставке о войсках в Афганистане. Мы прочли на стенах рассказы о наших парнях, отважных, героических, как папа. Посмотрели видео. Солдат находит в канаве труп девочки, он плачет. Солдат лишился ног, но не сломлен.
Старшие за моей спиной спорили, тон повышался.
– Пропаганда, и только, эта выставка, – говорила Лоранс, в упор глядя на Джонатана, – как их реклама по телевизору. Что ты будешь делать, если потеряешь обе ноги, крутой?
– Не потеряю я ноги, я просто хочу гордиться собой, ты можешь это понять? Я не такой идиот, как ты думаешь!
Пока Джейми пытался их успокоить, я отошел в сторону. Поодаль я заметил искореженный каркас бронетранспортера, подорвавшегося на мине, нагнулся и заполз под него. Я сразу увидел, что эта машина недостаточно крепкая, металлическое дно недостаточно толстое. Глупо. Никто в нем не выживет после взрыва самодельной бомбы.
Джонатан подошел и присел рядом со мной. «Не беспокойся, Люка. Это старая модель. Теперь они крепче».
Я ничего не ответил. Я знаю, что и бомбы теперь мощнее, чем раньше.
– Твоя сестра чокнутая, – добавил он. – Не знаю, что Джейми в ней находит.
– Джейми тоже хочет на войну?
– Никогда! У него нет яиц.
– А у повстанцев есть яйца?
– Ну да, иначе бы не было войны.
– Значит, на войне все дело в яйцах.
– Угу, можно и так сказать.
Сегодня, в первый день учебы, Карина сидела дома, а я вернулась раньше обычного. Снимая сапоги, я услышала из кухни плач и сердитый голос Карины: «Прекрати, прекрати, прекрати!» Я слышала и ее шаги взад-вперед по керамической плитке.
Я повесила пальто и направилась в кухню. Матильда сидела на полу и ревела. И вдруг, это произошло так быстро, Натан, я увидела, как Карина схватила Матильду поперек живота, встряхнула ее и грубо усадила на высокий стульчик. Она откинула столик, швырнула на него горсть изюма.
– Подавись! Только заглохни!
Я уже кинулась на нее.
– Нет! Сама заглохни! С сегодняшнего дня Матильдой занимаюсь только я!
Да, Натан, война везде, не только там, где ты, не только с боевыми самолетами, ракетным огнем и самодельными взрывными устройствами. Там, где ты, дети подрываются на минах. Здесь брошенным детям ломают кости. В этом доме у нас не только нет родителей. Теперь тут еще есть и враг.
Я не тревожусь за Матильду. Я перенесла ее кроватку с сеткой в свою комнату. Мой комод служит пеленальным столиком. Она либо в яслях, либо со мной. Каждый день, когда мы возвращаемся из яслей, я меняю сестренке подгузник, щекочу ей животик, она лепечет, мы целуемся и ласкаемся. С ней все хорошо, Натан. Но Люка… Люка пошел вразнос. Его школьные тетради спят, смятые, на дне рюкзака. Я подписала его дневник, подделав подпись Карины. Думаю, ему ставят оценки из жалости. Ни дня без новых синяков и ссадин. Вчера он хромал. Я не рассказала ему об эпизоде на кухне. Он никогда не узнает, и Джейми тоже, и никто, эта тайна останется только моей.
С Кариной я не хочу даже разговаривать. Вчера она заявила мне ласковым голосом, как будто ничего не произошло: «Мне лучше, я могу позаботиться о Матильде, занимайся учебой». Я послала ее подальше. И теперь каждый вечер на этой неделе она садится в пикап и едет помогать Валери готовиться к переезду в город. Я больше не говорю ей ни слова, а когда мы встречаемся, отвожу глаза. Иначе вновь накатит ярость и мне захочется ее ударить, понимаешь? Не только мысленно – взаправду.
Знаешь, почему я не заявила на нее в опеку? Потому что в этом доме нет взрослых, и нас, детей, отдадут в приемную семью или уж не знаю куда, если заведут дело. Нас разлучат.
Я встречаю Симона каждый день в школе. Он опускает глаза, когда видит меня. Он добрый щеночек, всегда слушается маму, учительницу, вообще старших. Слабак.
А я больше не играю в драки, я дерусь. Изо всех сил.
Но дерусь я только с Дани. На остальных мальчишек мне плевать. Я знаю, что он не такой уж злой, Дани. Ему грустно, и грусть приводит его в ярость. А его отец – нехороший человек, он сам мне сказал, злее последнего террориста, он бьет слабых, и все его боятся. Дани рад, что его отец
