в тюрьме.
С ним я дерусь только на холме, потому что туда ходил кататься с папой. Я всегда думаю о нем, когда дух войны поднимается во мне. А потом, когда нас втягивает в круговерть битвы и мы свирепеем, я уже не думаю ни о чем.
После боя я чувствую себя вялым, совсем спокойным. Я готов идти домой, играть со Зверюгой, любить Матильду.
Но… Этому нет конца, желание бить всегда возвращается, и надо все начинать сначала.
Сегодня, перед самым ужином, позвонил директор начальной школы, он хотел поговорить с Кариной. Красный уровень тревоги! После секунды колебания я ответила, что это я. Он сообщил мне, что Люка дружит с маленьким хулиганом, которому место скорее в колонии для несовершеннолетних, чем в муниципальной школе, что оценки моего сына близки к катастрофе и он хочет со мной встретиться.
Я отвечала как могла: нет, на этой неделе я не могу, я обязательно перезвоню. И я упомянула о тебе, Натан, как трудно стало в доме после твоего отъезда. Под конец я добавила взрослым скорбным голосом: «Спасибо, что позвонили, господин директор, я постараюсь исправить положение, да, обязательно».
В субботу после обеда снег валил крупными хлопьями, и мы пошли на детскую площадку с Джейми. Лоранс дала мне везти Матильду на деревянных саночках. Старшие медленно шли сзади, увлеченно беседуя, как заговорщики. Я отстегнул Зверюге поводок, и он стал бегать за снежными хлопьями, то кидался ко мне, то снова убегал охотиться на своих длинных ногах. Он стал очень большим и сильным, как-то вдруг. Матильда в своем розовом комбинезоне весело лопотала. Лоранс крикнула мне: «Аккуратней с ней, мы тебя догоним через две минуты!» Я всегда аккуратен с Матильдой. Всегда.
Но потом произошло это. Нам навстречу шла старушка. Поравнявшись с нами и увидев Матильду, она воскликнула: «Какая сладкая!» – и наклонилась над санками. Откуда ни возьмись выскочил Зверюга, прыгнул на нее и опрокинул навзничь. Закинув передние лапы ей на плечи, оскалившись, он показывал зубы и рычал, а я тянул за ошейник изо всех сил.
Зверюга разом успокоился, выпустил добычу, и я помог старушке подняться. Она была очень бледная и вся дрожала.
– Твоя собака опасна, – буркнула она. – Я подам жалобу.
– Зверюга просто хотел защитить мою сестренку! Он вас не укусил! Вы подошли слишком быстро!
– Собака опасна, – повторила она. – Ее надо усыпить.
– Нет! Я надену ему намордник!
Она еще что-то проворчала и пошла дальше своей дорогой.
Какая черта отделяет солдата от убийцы? Тебе доставляет удовольствие убивать? Что ты чувствуешь, стреляя в кого-то? Дает ли тебе право стрелять то, что один из них убил твоего брата по оружию?
А я? Похожа ли я на Карину, которая тоже переступила эту черту, подняв руку на собственного младенца? Знаешь, Натан, с тех пор как ты уехал, я стала такой же злой, как она. Я тоже недостаточно ласкова с Люкой. Иногда я чувствую эту свою жестокость, спрятанную очень близко под кожей. И этот гнев, который душит меня.
Скажи, представлять, как я бью о стену мою сестренку, это ведь почти то же самое, что трясти ее взаправду? Или нет? Скажи, я тоже могу сделать ей больно? Я тоже могу превратиться в убийцу?
Скажи, война повсюду, во всех нас, все время?
Сегодня в яслях я видела, как Матильда укусила другого малыша из-за игрушки.
Значит, никто не застрахован от зла и жестокости?
Сегодня на холме мы бросили наши рюкзаки и сразу сцепились, скатились вниз, встали, били друг друга кулаками, изо всех сил, и было больно. Дани, падая, ударился головой, но тут же вскочил и бросился на меня. Я еще раз ударил его кулаком, а он двинул меня в живот. Мы рычали, казалось, никогда больше не остановимся, будем драться до смерти.
А потом – крики, руки, схватившие нас, Джейми и Лоранс пытались нас растащить, а мы не хотели, мы бы дрались и дрались и не останавливались никогда. Никаких больше страхов, ничего, мы были дикими собаками, волками, хищниками, мы вырывались.
Джейми скрутил Дани сзади, Лоранс держала меня за запястья, ее руки были как клещи, а я орал:
– Ты ничего не понимаешь! Когда я дерусь, это за папу! Если я убью повстанца, папа не умрет!
Натан, видел бы ты, как эти дети дерутся! Два бешеных зверя, не разнять. Мы побежали к ним, Джейми еще быстрее меня. Когда мы их скрутили, они успокоились, и я поняла, что они вовсе не ненавидят друг друга – наоборот, они друзья. Но дрались они так, будто хотели друг друга уничтожить.
Мы потребовали, чтобы они пошли с нами в ясли за Матильдой. Два калеки молча хромали за нами. Дома Джейми осмотрел их шишки и ссадины, засунул их под душ, обоих вместе, а я тем временем бросила их одежду в стиральную машину и занялась Матильдой. К счастью, Карина возвращается поздно, у нас было время. Я велела Дани:
– Позвони матери, ты ночуешь сегодня у нас.
Мы попробовали с ними поговорить, пытались понять, что за безумие накатывает на них каждый вечер после школы. Они выглядели растерянными, молчали, и я ничего не поняла в их желании убить друг друга – только то, что насилие витает вокруг нас, в нас, взрывается в любой момент, и этого довольно. Под конец я сказала как могла мягко:
– Ты не помогаешь нашему отцу, Люка, твои драки ничего не меняют в войне. Но… Я догадываюсь, что ты только об этом и думаешь, что ты тревожишься и из-за этого злишься. Я тоже… А ты, Дани, я ничего не знаю о тебе. И я не знаю, что делать, как вам обоим помочь.
– Ты можешь почитать нам сказки в твоей комнате, – прошептал Люка.
От неожиданности я замолчала. Тут заговорил Джейми и объяснил им, что можно драться безопасно, когда есть правила, и что научил его этому учитель физкультуры. Ты, Натан.
– Если в вас энергия бьет через край, ярость бушует внутри, надо найти способ дать ей выход иначе. Почему бы не пойти, например, на уроки дзюдо?
– Бокса, – процедил Дани.
– Э-э-э. Ладно, можно попытаться это устроить. А ты, Люка?
– Не знаю.
Мы попросили их прекратить драки после школы. Они пообещали сквозь зубы. Честно говоря, я не знаю, как Джейми ухитрится найти уроки бокса для девятилетнего хулигана. Мы исчерпали все доводы и не знали,
