твоего возвращения осталось не две недели, а целых шесть. Шесть очень долгих недель.
Карина? Она по-прежнему следит, чтобы холодильник был полон замороженных продуктов, убирает квартиру, приходит поздно вечером и уходит рано утром. Она без звука заплатила за курсы дрессировки, буркнув, что, может, этот пес наконец прекратит грызть все в доме. Она стала тощей как анорексичка.
В воскресенье после обеда, пока Матильда спала, двое старших разговаривали в гостиной. Они не слышали, как я подошел. Джейми говорил, что ему нравится бегать со мной и Дани, что он без проблем готов побыть нам старшим братом еще месяц. Лоранс сидела рядом с ним на диване, слушала и улыбалась. Потом Джейми спросил, почему он никогда не видит Карину.
– Твоей матери нет почти все вечера в неделю. Она и по воскресеньям работает?
Лоранс отпрянула, лицо ее перекосилось.
– Нет. По воскресеньям она уходит к Валери.
– Она никогда не берет с собой Матильду?
– Нет. Я не хочу, чтобы она ею занималась.
– Ай-ай-ай! Значит, ты диктуешь правила в этом доме?
– Оставь меня, Джейми. Хватит вопросов.
Джейми молчал две секунды. Потом заговорил снова:
– Что происходит? Объясни мне!
– Я видела, как она трясла Матильду. Она могла ранить ее, убить! Она безумна! Опасна!
Я убежал в свою комнату. Закрыл дверь. Нырнул на ютьюбе в войну. Пули отскакивали от стен вокруг меня. Вражеские снаряды свистели над головой.
Я пытаюсь, Натан, все еще пытаюсь понять. Все непросто, правда? Джонатан, который оказывается иногда умнее, чем я думала, говорил мне на днях об ужасном геноциде. На этот раз международные силы не вмешались. Гражданские убивали других гражданских ножами, в том числе детей и младенцев. Как можно без солдат, без армии остановить резню внутри страны? Похоже, когда запускается машина войны, ее уже не остановишь.
Вчера я узнала из новостей, что юным афганкам, которые ходили в среднюю школу, моим ровесницам, сожгли лица. Девочки не должны учиться, так думают экстремисты. По дороге в школу повстанцы подкараулили их и плеснули в лица серной кислотой. Я видела по телевизору одну из этих девочек, ожоги останутся на ее лице на всю жизнь.
Я пытаюсь представить себе это: утро, я поднимаюсь пешком по склону, сворачиваю на бульвар к школе, ко мне подъезжает мужчина на мотоцикле и плещет в лицо кислотой. Я изуродована на всю жизнь только потому, что, по его мнению, девочки должны оставаться необразованными. Это безумие. Это варварство. Это бесчеловечно.
Лоранс и Джейми затащили меня на демонстрацию за мир. Они не оставили мне выбора. Мы отправились туда с Матильдой в санках.
Народу было не очень много, маячили плакаты с надписями «ВОЙНА ВОЙНЕ». Мне это не особо нравилось. Как будто мы предаем папу, который там рискует жизнью.
Матильда вертелась и нетерпеливо вскрикивала. Я поднял ее, поставил на землю рядом с собой. Она вцепилась в мою руку. В своем зимнем комбинезоне она была ужасно неуклюжей и спотыкалась на каждом шагу.
Толпа остановилась перед сценой. Какой-то мужчина вещал в микрофон.
«Война лишь усиливает террористические действия, – говорил он, – насилие никогда не принесет прочного мира. Наша страна и ее армия поддерживают военачальников, промышляющих наркоторговлей, таких же негодяев, как повстанцы». Демонстранты аплодировали.
Дани сказал бы, что война – это хорошо, потому что можно драться сколько хочешь и не будешь наказан. Что мир годится только для девчонок. А я не знаю. Я люблю папу.
Я крепко сжимал Матильдину ручку. И думал о маме, которая сделала больно моей сестренке.
Нет. Мир не всегда возможен.
Мне вдруг захотелось найти фотографию маленькой принцессы в праздничном платье, с лицом, перепачканным мороженым. Роясь в шкафу в гостиной, где мы храним семейные альбомы, я уронила большой конверт, в таких ты обычно держал счета и налоговые декларации. Сложенное вчетверо письмо выпало на пол, за ним несколько фотографий. Я присела, чтобы их подобрать. И стала рассматривать.
На первой группа солдат-миротворцев в голубых касках, они показывают знак победы. Они без штурмовых винтовок, но в пуленепробиваемых жилетах. Я различила кобуры на поясе. Личное оружие для безопасности, наверное.
На следующей – дымящиеся развалины.
Потом – бронетранспортер, и ты, Натан, облокотился на него. Ты выглядишь очень молодым. Почти как Джонатан.
Много детей, десяток. Женщины, одетые в черное. Они не улыбаются. Каменная ограда. Деревня, но как будто без мужчин.
Дорога, дым вдали, нос бронетранспортера.
А дальше еще одна: снова ты в голубой каске, держишь руку на плече маленького тонконогого мальчика. Мальчик поднял к тебе голову, улыбается. За вами каменный дом. Я переворачиваю фотографию. Имя большими буквами. ЛЮКА.
Я закрыла конверт. Сзади фломастером было написано БОСНИЯ.
Кто этот Люка из Боснии, который не мой брат?
Теперь, когда Дани три раза в неделю после школы ходит в секцию и бьет насмерть мешок с песком, а я научился надевать Зверюге намордник, Джейми перестал бегать с нами. Когда на меня накатывает желание драться, я вывожу моего пса в наморднике, и мы бегаем вместе, пока не выбьемся из сил. А потом спокойно возвращаемся домой, и я его кормлю.
По субботам с утра я хожу со Зверюгой в школу дрессировки, и иногда с нами ходит Дани. Он говорит, что я похож на капрала, когда распрямляю плечи и выпячиваю грудь, а мой пес послушно идет рядом. «Сидеть», – говорю я Зверюге, легко дергая за поводок. Он садится, и я глажу его по голове. «Хороший пес». Дани смеется. Он предпочитает убивать мешки с песком, это точно.
Натан, сейчас полночь. Я очень устала. Матильда сильно простудилась в яслях. Сегодня вечером у нее слезились глаза, текло из носа, и ее лихорадило. Я взяла ее на руки и пела колыбельные, пока она не уснула, а Джейми тем временем помогал Люке и Дани делать уроки. Когда он ушел, я прочла мальчикам рассказ про солдат, которые шли на войну, потому что хотели есть. Они знали, что война – это очень опасно и что они вряд ли вернутся живыми. Они были бедные, не умели ни читать, ни писать. Но на войне их будут кормить раз в день. Это было в одну из тех великих войн, где погибли миллионы человек. Эти бедняги были настоящими братьями по оружию.
Когда дети уснули, я погасила лампу. Обычно я проваливаюсь в сон как камень. Но сегодня вечером с бессонницей поднимается гнев, накатывает волной. Я снова начинаю тебя ненавидеть.
Ты сбежал,
