что еще сделать, и Джейми сходил за гигантской пиццей экстра-салями. Заодно выгулял собаку.
С ломтями пиццы в руках мы все вместе посмотрели шестичасовые новости. Узнали, что началось масштабное наступление на повстанцев, сгруппированных на юге страны. Мы сразу догадались, что ты там, с твоими людьми и тысячами других. Мы видели, как солдаты продвигаются шаг за шагом по городу с металлодетекторами и собаками-ищейками в поисках мин и взрывных устройств, рассованных повсюду.
– Смотрите, – закричал Люка, – ищейка похожа на Зверюгу!
Когда Джейми ушел, я сказала мелким:
– Пойдемте в мою комнату. Я вновь открываю лагерь беженцев. Будем спать там. Я почитаю вам сказку.
У Люки загорелись глаза.
– Как на Рождество?
– Да.
И мы так и сделали, Натан.
На рассвете Натан выходит из палатки и присоединяется к полковому священнику, который сидит поодаль у мешков с песком. Лагерь расположен над высушенной солнцем равниной. Отсюда можно издалека увидеть врага, как черных насекомых на песке и камнях.
– Я не знаю, почему я здесь, падре. Чему мы служим? Зачем рискуем жизнью? Вы знаете?
– Красивая долина, правда? – тихо говорит священник. – Такая спокойная, строгая… Я ничего не знаю о промысле Божьем, знаю только, что среди ужаса иной раз трепещет крошечный свет. Это называют надеждой.
– Когда я был миротворцем в Боснии, на моих глазах убивали людей. Я не имел права вмешаться[7]. Тогда я подумал, что нет ничего хуже бессилия. На этот раз мы стреляем, гоним, убиваем. Мы пытаемся верить, что это справедливая война, что все повстанцы – террористы. Но мы заодно убиваем гражданских. Дети не ходят в школу, женщин душит страх.
– Я верю в этот свет.
– Я убиваю мужчин и лишаю детей отцов. Я больше не в силах говорить с моими детьми, даже писать им. Я боюсь, что они увидят то, что я вижу, почувствуют то, что чувствую я. Я боюсь их заразить.
С той пресловутой драки Джейми каждый день встречает нас после школы. У нас нет выбора. Он сказал: «Или вы идете бегать со мной, или я расскажу директору о ваших драках на холме. Ты, Дани, знаешь, что тебя ждет».
Так что мы закидываем рюкзаки домой и бежим на детскую площадку с ним и Зверюгой. Он забавный, Джейми, бегает он не так хорошо, как папа, и Дани может обставить его в спринте в любой момент. Больше всех радуется Зверюга, он тянет поводок как одержимый. Я купил ему намордник, но он не хочет его носить. Ну и ладно, тогда он показал зубы, чтобы защитить Матильду, и я вряд ли еще встречу ту старую ведьму, которая говорила, что мою собаку надо убить.
Джейми ищет секцию для Дани, где тот сможет бить по мешкам с песком и прыгать через скакалку, ну и драться тоже, но не абы как.
– У Дани избыток тестостерона, – сказал Джейми, – как у Джонатана.
– А ты, Люка, – спросил он меня в тысячный раз, – что ты хотел бы делать, чтобы дать выход твоей энергии бойца?
– Я хочу ходить на курсы дрессировки со Зверюгой, – сказал я.
В нашем мире темно. Наша жизнь летит вверх тормашками. Ни я, ни Джейми толком не знаем, как помочь двум мальчишкам. Остается только говорить им самые простые вещи: «поешь, это вкусно», «беги быстрее, чтобы дать выход разрушающей тебя энергии», «здесь ты в безопасности», «я почитаю тебе сказку».
Мы стали меньше смотреть телевизор. Боимся опять увидеть гробы и каменные лица военных, которые несут их к брюху самолета. Мы не хотим этого видеть. Теперь каждый вечер я, Люка, Матильда и Зверюга располагаемся в моей комнате. Мы садимся в кружок на молитвенный коврик. Каждый раз я надеваю серебряное ожерелье и набрасываю на лампу платок в розовых, оранжевых и красных тонах. В дрожащем свете моя комната превращается в лагерь кочевников, убежище для бездомных, сиротский приют, хижину грез.
Люка держит Матильду на коленях, а когда она засыпает, мы укладываем ее в кроватку с сеткой. Я читаю книги с акварельными рисунками, которые тщательно выбираю в библиотеке. Сейчас у меня только один критерий: нежность. Слишком много жестокости вокруг, здесь мы от нее отдыхаем. Лампа заменяет костер. Я читаю, читаю. И мы успокаиваемся.
Дани остается ужинать и ночевать у нас через день – я думаю, его матери плевать. Когда он спит, его кулаки разжимаются, и под броней я вижу маленького недолюбленного мальчика.
Джейми пошел со мной на первый урок дрессировки. Инструктор сначала велел мне просто пройтись перед ним со Зверюгой. Как обычно, Зверюга натянул поводок, и я побежал за ним.
– Этот пес очень плохо воспитан, – сказал инструктор. – У него дурные привычки. Он бежит впереди. Тянет поводок. Как он ведет себя дома?
– Грызет носки, если они валяются. Жует мои зимние сапоги. Лает, когда хочет есть. Прыгает на меня, когда я прихожу из школы, так он здоровается.
– Ты идешь на поводу у своего пса. Он ведет себя так, будто это он хозяин. Он кусал кого-нибудь?
– Нет! Никогда!
– Показывал зубы, рычал?
– Э-э… Да, один раз. Когда незнакомая женщина слишком близко подошла к Матильде.
– Кто это – Матильда?
– Моя сестренка.
– Сколько ей лет?
– Год и четыре месяца.
– Послушай меня хорошенько, Люка. У немецких овчарок очень сильно развит собственнический инстинкт. Если ты не научишься держать Зверюгу в руках, пес может стать по-настоящему опасным. Даже для твоей сестренки.
– Как тот бешеный питбуль, который покусал меня, когда я был маленьким?
Инструктор кивнул и повернулся к Джейми.
– Предстоит много работы. Прежде всего намордник. Я покажу вам обоим, как его надевать. Этот пес не должен больше выходить из дома без намордника, понятно?
Зима начинает потихоньку отступать. С длинных сосулек, свисающих с крыш, капает на тротуар. Я изменилась, Натан, я так изменилась, если б ты знал. Каждое утро я встаю в шесть часов, чтобы заняться Матильдой. После школы Джейми помогает Люке с уроками. С его помощью у меня все получится.
Может быть, я останусь на второй год, я еле дотягиваю сейчас до проходного балла по всем предметам, ты бы меня не узнал. Учителя делают большие грустные глаза. Где та способная девочка? Невероятно умная, прилежная, серьезная? Пропала без вести.
Мы получили от тебя короткое сообщение, первое после твоего отпуска. Ты пишешь, что тебе очень жаль, что ты хочешь одного – вернуться к нам, но миссия продлена еще на месяц, и у тебя нет выбора. Моя змейка тотчас проснулась: значит, до
