революций – беспощадных, а потому бессмысленных?
Что именно в жизни тогдашней империи можно было изменять мирно и постепенно, если холуи-воспитатели вбили в голову никчемного мальчишки уверенность в его провиденциальной значимости, возникшей только потому, что «угадал он» родиться первенцем в особой семье, где отец, кстати говоря, был трудягой и ничуть не провиденциальным выпивохой, а мать – скандинавской скромницей, и величественности в ней было так мало, что великий Андерсен придумал специально для нее свою «Принцессу на горошине»?
И можно ли что-нибудь изменить к лучшему в современной России, где теперь уже стоустый хор холуев выпевает, будто страна с тысячелетней историей есть и будет до тех пор, пока есть и будет нынешний ее лидер?
Но этих-то, современных, мы, по крайней мере, знаем, своими физиономиями они заполоняют экраны наших телевизоров маниакально часто – но кого из воспитывавших Николая Романова проклинать за то, что загоняли повозку-империю в гибельную колею?! И ведь, как всегда в истории, ничего сказочного, всего лишь самомнение неприметного ничтожества, чьи филейные части так старательно вылизывались хлебающими из государственного корыта.
И какое счастье, что четверка наших молодых героев эту «хлебательную» долю для себя даже не рассматривала! И какое счастье, что в ту сказочную ночь Гвидон впервые в жизни выпал из сказки и определил для себя и друзей будущее сложное, но позволяющее оставаться хотя бы относительно независимыми и свободными!
Троцкий и Джока программу и стратегию Гвидона приняли, что называется, за основу. Правда, Сережка при этом проворчал, что такое филистерство сойдет лишь для старта и что лично он от мечты изменить к лучшему этот дерьмовый мир и эту дерьмовую страну, не отречется. Зато Рита не ворчала, а здраво, как всегда, рассудила, что за неимением лучшего…
А полнолуние продолжалось, хотя над Черным морем оно было другим, нежели над Адриатическим: неправдоподобно точный круг почему-то не казался голубым, он отливал явной желтизной – будто над страной, надолго притормозившей у перекрестка, подвесили светофор без разрешающего зеленого, без запрещающего красного, но с одним лишь желтым, призывающим ждать и терпеть.
Но герои наши, в отличие от терпеливой страны, застылость стабильностью не считали!
– …И замути́м свой фанк не позже двадцати пяти! – уточнил Троцкий.
– Да, а к двадцати восьми у нас будет ребенок! – уточнила Джока.
– Бля, в моей жизни хре́нова туча других интересов, неужели без сопливого носа и обкаканной задницы никак?
– Нет!
– Ладно, семь лет как минимум впереди. Авось передумаешь…
Плохо же он ее знал!
Светлячка же Гвидон в список адресатов письма не поставил намеренно, считая, что ей не обязательно плыть против несущего в лузерские заводи течения, с которым вынуждены бороться такие, как он сам, Джока и Троцкий. «Она – баловень судьбы», – думал он без малейшей зависти, ибо как можно завидовать лучу света, не подозревающему о существовании тьмы?
Когда Светлячок одной лишь фразой определила всех четверых, включая себя, в магистратуру к легендарному Наумычу, Гвидон удивился: ведь совсем недавно бросила она вскользь, что отец и старший брат уговаривают ее проходить магистратуру в каком-нибудь из университетов Лиги плюща[11] – так зачем Доктор Фауст той, для кого трудами замечательного отца светит Гарвард или Йель?
Доктор Фауст – Светлячку
Суббота, 21 апреля 2019 года
Мне почти хорошо: выволок на балкон кресло, надел пальто прямо на майку и домашние брюки, шарф намотать не забыл, не беспокойся, теплую кепку на лысину нахлобучил, опять-таки, не беспокойся, – и уселся поудобнее. До того, как с градусником придет кокетка-сестричка, а за нею следом, с тонометром, дежурный врач (может быть, тоже кокетка… или даже кокет – теперь следует допускать всё) – никто и ничто не помешает мне нести чушь. Кроме, быть может, внутреннего цензора, который раньше мой язык с длинного поводка не спускал. Но сегодня всё по Маяковскому: «Будто бы вода – давайте мчать, болтая. Будто бы весна – свободно и раскованно!»
…Проговорил эти строки и подумал, что отец мой как раз и был потоком, пронесшимся когда-то по моей жизни, а из нанесенного водою плодородного ила выросла моя, такая диковинная, судьба. Да, диковинная, а какая ж еще?! Одно только то, что ты меня полюбила (если только действительно полюбила, – как серьезный ученый, я обязан сомневаться во всем, кроме таблицы умножения), – одновременно и диковинка, и диво!
Мать я любил, смерть ее пережил тяжело, но отец – другое дело, он был нахлынувшим сначала на нее, а потом и на меня потоком. И, слушая на кладбище речи старых разведчиков, Героев Советского Союза, чьи имена к тому времени так или иначе знали уже многие, – очень искренние речи, признававшие первенство и превосходство лежащего в гробу безвестного, разжалованного генерала, – я думал, что не дай Бог такому разрушительному потоку бурлить слишком долго.
Но все же печально, что поток этот унесся.
Я люблю свое имя – Натан. С древнееврейского – «дарованный Богом», так что можешь решить со свойственной тебе самоуверенностью, будто дар предназначен именно тебе. И ты знаешь, я согласен, а кому ж еще?! Жена в качестве дара меня не рассматривала, скорее, себя склонна была считать подарком. И была права, кто бы еще смог с бесконечным русским терпением выносить и то, что сутками пропадал на службе, работе или учебе, и то, что во время навязанной мне безработицы сидел дома безвылазно.
Все выносила, только ребенка выносить не смогла… Говорила, что сама природа, негодуя, исторгает из нее плоды нашего холодного сожития, плоды, которые нужны только ей, а мне гораздо нужнее очередная интересная статья или книга. Что ж, может, так и было, об этом предпочитаю не вспоминать.
Конечно, она была мне подарком, это подтверждалось теми редкими случаями, когда мы бывали с нею на людях, и я ясно читал в глазах мужиков: «Ишь, какую красавицу отхватил!» А она демонстрировала всем своим видом, что не только отхватил, но и не выпускаю из цепких, жадных рук – и я чувствовал себя минбаши, ордынским тысячником, в очередной раз ограбившим несчастную Русь.
…Ты спросила меня однажды, часто ли я бывал унижен в своем еврействе. Не ответил тогда, отвечаю сейчас: всего один раз.
Не подлость власти и некогда родной Конторы меня оскорбили, в конце концов отец выжил, а я все преодолел, утвердился и был ценим даже ректорами, один юдофобнее другого; не «еврейские» анекдоты царапали, – остроумным радовался, на пошлые отвечал аналогичными «русскими», «хохлацкими» или «армянскими», благо советский народ не скупился на гадости по адресу каждого из членов своей дружной семьи, –
