но все же, да, один раз, один только раз мои гены почувствовали себя униженными.
…В последние годы жизни жена часто повторяла, что мечтала когда-то выйти замуж именно за еврея, зная, какие они хорошие мужья, однако ей досталось печальное исключение. Меня это задевало, хотя виду не подавал, но задевало, что уж сейчас-то скрывать. Старался быть объективным, примерял к себе дурацкий трюизм: «Евреи – хорошие мужья!», и все не мог понять, в чем мое ему несоответствие. Да, изменял, но поверь, далеко не так часто, как мог бы. Да, не любил, но в перечне достоинств еврейского мужа любовь к дражайшей половине обязательным пунктом не является. Зато, черт возьми, умел быть благодарным, всегда помнил, как, мыкаясь в поисках работы, жил на жалкую учительскую зарплату безропотной жены, как она отказывала себе во всем, когда я собирал очередную передачу перед поездкой к отцу во Владимирский централ, – все помнил и ценил. И делом это доказывал: стоило мне пробить создание Института экономики, в котором стал директорствовать, как тут же настоял, чтобы она ушла с работы, чтобы жила в свое удовольствие и тратила, в основном и в первую очередь, на себя! В конце концов, я же не развелся с нею, чтобы попробовать создать семью еще раз или еще не раз, не попрекал отсутствием детей, а когда она безнадежно заболела, из кожи вон лез, стараясь выходить! И однажды влетел в дом с лекарством, которое добыл всеми правдами и неправдами, и чуть ли не проорал с порога: «Посмотри! Американское! Оригинальное, не индийский дженерик! Подлинное! Весьма возможно, теперь тебе станет легче!»
…По-твоему, должен был ее уверить, что теперь-то непременно выздоровеет?! Но ведь это было бы явной, наспех состряпанной неправдой! «Весьма возможно» – и больше ничего сказать было нельзя! И только от нее, от ее желания победить проклятый канцер, зависело, превратится ли эта возможность в достоверность, но она, разделяя слова, ответила: «Какое… ты… все же… печальное… исключение…» – и я проклял мысленно евреев за то, что они такие хорошие мужья, проклял себя, не такого хорошего, проклял ее, такую замечательную, за то, что поверила в примитивную, из глубины веков идущую чушь…
Почему она не могла простить мне, что нелюбима, что я отношусь к ней как-то не так?!
Почему ты не можешь простить мне, что мы не вместе, что я хоть и люблю тебя, но как-то не так?!
Почему из-за этого вечного «как-то не так» я, дарованный вам Богом, стал навечно непрощенным?!
Спросил отца как-то: «Тебе не кажется, что, совершая по заданиям Сталина подвиги, ты был пусть не преступником, но, по крайней мере, циником. Не меньшим, чем его ближайшие подручные?»
Ничего не ответил.
Я был предан ему – и считал, что это дает мне право задавать жестокие вопросы… тем паче что спрашивал не из праздного любопытства, а из естественной любознательности ученого. И все же это было неправильно – его, старика, и без меня терзали и топтали многие. И предали, низко и трусливо, правда, не одного его. Все высшие чины Конторы предали, все партийные бонзы сделали вид, что забыли, как Игрок обещал неизбывную партийную благодарность и отцу, и Павлу, его ближайшему другу и непосредственному начальнику, и потомкам их… Тот же Андропов, корчивший из себя поборника справедливости, и от отца, и от Павла отмахнулся. Впрочем, одну милость все же оказал: лечиться им было разрешено в медучреждениях КГБ, а умирать – аж в Кремлевке.
А потом, в середине девяностых, когда отца уже давно не было, а Павел, чудом доживший, написал книгу воспоминаний, в том числе о фантастических по дерзости и успешности радиоиграх «Монастырь» и «Березина», хор берегущих советские традиции историков заголосил: ах-ах-ах, не может такого быть, чтобы поставляемая немцам дезинформация так хорошо помогла при проведении Сталинградской и Курско-Белгородской операций; не может быть, чтобы Ставка предприняла третье наступление на многострадальном Ржевском выступе специально для того, чтобы не дать фюреру перебросить оттуда на Волгу резервы…
А может, по природной тупости своей, и вправду не понимают, что любая забрасываемая Павлом и отцом деза согласовывалась как минимум с Жуковым и Василевским, а как максимум – с самим Игроком. Ставшим, кстати, фанатичным поклонником радиоигры – особенно после того, как искренне встревоженный Черчилль переправил ему добытые британской разведкой сведения о наличии в нашем Генштабе глубоко внедренного агента абвера, что и было той легендой, с помощью которой Павел и отец вели с немцами изощренную, густо сдобренную дезинформацией игру… Потом наследнички вождя прикрылись ложью о том, что именно отец и Павел были страшными подручными Берии, что именно они курировали таинственную лабораторию ядов, – и, дрожа за свои блохастые шкуры, надолго заперли их в тюрьме. А еще позже пропагандисты современной России стали лгать о них особенно гнусаво, обмазывая говном уже мертвых и предпочитая не помнить о том, что в истории советской разведки только они получили ордена Суворова, высокую полководческую награду, признавшую их выдающиеся заслуги в проведении самых успешных операций Красной Армии.
Нет, Светлячок, обязана иметь несчастливую судьбу страна, в которой так ненавидят и боятся талантливых людей; не может не обрушиться сооружение, во всех несущих конструкциях которой содержится столько лжи и предательства! – выдающийся наш тиран был слишком узколоб, чтобы это понимать… Ну а уж взращенные по его методе прошлые и нынешние «тиранята», выдающиеся не более, чем прыщи на жопе, даже и задуматься об этом шансов не имели и не имеют.
Но ты не думай, отец не боялся осуждать самого себя, хоть и ежился порой от моих вопросов.
Поежился, например, когда я спросил: «Это ты руководил Сергеем Эфроном, мужем Цветаевой?»
Ответил: «Нет, не я, он в основном был нашим вербовщиком в Париже, а я свои агентурные сети предпочитал плести сам. Только Натан стал исключением, вернее, специально сделали его исключением, зная, как я к нему привязан… А Эфрон был на него похож – не только внешне, но и наивностью своей… Цветаеву до сих пор читать не могу. Стрелять тянет – во всех, кто ее и Эфрона погубил. Сперва во всех них или в их могилы, а потом, по справедливости, в себя. Вот так-то, мальчуган».
И не врал, – говорю же тебе, он тем, кого считал своими, никогда не врал. Максимум, что допускал – буркнуть: «Так надо было», а потом набычивался и замолкал.
Но со мною был откровенен. И когда я спросил его: «Ты организовывал похищение Кутепова и Миллера, то есть фактически, их убийство. Совесть не мучает?», то услышал по-настоящему злое:
– Убийство, муки совести – что за слюнтяйство?!
